Мне удалось дотянуть запрет на мобильник до прошлой весны; потом я пыталась убедить его не пользоваться социальными сетями, но именно их он и жаждал. Я наблюдаю, как он соскальзывает в экран. Хочется удержать его. Он ныряет, уплывает, и я с тревогой на сердце невольно спрашиваю себя: а вдруг даже мой сын посещает страницу Беатриче?
24 Погребальная мода
24
Погребальная мода
Уже час, и я не могу заснуть. Приближение Рождества портит мне настроение, и писать я больше не хочу. Одна только мысль о том, чтобы описать первый год в университете, самый жуткий из всех, и раннее утро, когда я обессиленно рухнула на тротуар на виа Каноника, обдирая коленки, парализует меня. Никогда я не смогу закончить эту историю.
Потому что она моя.
Я плюхаюсь на диван, хватаю пульт и начинаю прыгать с канала на канал, чтобы как-то отвлечься. Натыкаюсь на передачу о пирамидах, которая кажется мне довольно-таки усыпляющей, и потому я оставляю ее и приглушаю громкость, чтобы не будить Валентино. Он спит как младенец в комнате, еще год назад увешанной динозаврами, – а теперь там повсюду Сфера Эббаста с сигаретой и еще афиша концерта Массимо Периколо в Бараккано; я запретила ему идти, но он – примерно как я с афишами «Вавилонии» в его возрасте – не отказался от своей мечты. Перед сном он, как обычно, отдал мне мобильник. Я выключила его и унесла на кухню вместе со своим: сдать оружие на хранение в вазочку на столе. Пусть хотя бы ночь остается священным временем. Я, зевая, вполуха слежу за возведением гробниц, не в силах себе представить, насколько это тяжкий труд; начинаю задремывать, как вдруг картинка переносится из Египта в Тоскану – и я вижу археологический парк Баратти.
Приморские сосны с согнутыми ветром стволами, с протянутыми ветвями, обнимающими пустоту. Идеальный полукруг залива, где мы ныряли тысячи раз. Древняя Популония и акрополь, на который мы взбирались, чтобы видеть все Тирренское море, словно стражники-этруски. Скалы Бука-делле-Фате, до которых можно добраться лишь сквозь заросли каменных дубов и по такой крутой тропе, что, когда приходилось карабкаться там в разгар августа, мы, сожженные солнцем и солью, проклинали все на свете. Пейзажи проплывают у меня перед глазами, и я не просто узнаю их: я принадлежу им. Как и брату, отцу, матери. Как Беатриче.
Я сажусь, против воли воскрешая в памяти школьную поездку, гробницы, пещеры. Последние светлые, безмятежные воспоминания. Это было еще в 2005-м, когда мы в конце июля вместе отправились узнать наши выпускные баллы. Обе закончили с отличием – единственные в классе и, судя по всему, во всей школе. Все нас возненавидели; и три несчастных мальчика, которые потом бог знает куда делись, и гадкие одноклассницы со своими мамочками. Мы с Беа обнялись, запрыгали, заорали им прямо в лицо: все равно больше не увидимся. Нас с ней никто не сопровождал – мы сами сопровождали друг друга по очереди. Удочерившие друг друга сироты. Лицей закончился, закончился