Это все из статей, которые я вырезала и собирала годами в папке под названием «БР». Потому что я была там, на заре всей истории; я хорошо помню, как спустя несколько дней Беа с сантиметровым слоем тонального крема в борьбе с акне на лице, двумя золотыми кольцами в ушах, «яблочками» на щеках – спасибо онлайн-руководству по посмертному макияжу – вымогала из меня энную по счету фотографию. Которая, естественно, шокировала, разъярила, раскалила подписчиков и увеличила их количество.

«Что такого ценного ты можешь сообщить своим подписчикам?» – хотела я бросить ей в ответ тогда на кухне, вырвавшись из ее хватки и держа в руках Торелли. Кому может быть интересно, как ты одеваешься и красишься? Хоть этруской вырядись, хоть одалиской: все та же девчонка, не сказавшая и не сделавшая ничего выдающегося. Ходишь в лицей, работаешь в секонд-хенде, семьи нет – жалкая история.

– Могу я хотя бы заметить, – с ненавистью выговорила я, – что карнавал давно кончился, и если ты изобразишь этруску, то превратишься в посмешище?

– Я превращусь в икону, чтоб ты знала.

Да, я не выписывала «Вог» и не смотрела «Топ-модель по-американски». Я воображала, что Аль-Каида, Буш, Путин и шаткое политическое равновесие в мире увлекают меня сильней, чем всякие глупости. Я появилась от родителей, между которыми не было ничего общего кроме одного: убеждения, что внешности не существует. А если уж она существует, то непременно нужно чувствовать какую-то вину – из-за кокетства, свободы?

И потому слово «икона», начинавшее укореняться в словаре модной индустрии, у меня прочно связывалось с культурой и вызывало в голове образы богов, призраки умерших. Правда, мы ведь тут именно о смерти и говорим, причем уже довольно давно, хотя я осознала это лишь сегодня ночью.

* * *

Написание «Погребальной моды» заняло у Беа дней десять, и все это время она мучила меня подробностями, которых я не просила, описывала роскошное убранство захоронений. «Это не просто дом, Элиза, это жилище навек». И рассказывала про состояние тел, про погребальные ложа: «очень удобные». Я помню, она получила девять с половиной – на балл выше, чем я со своим «Рождением металлургии». Она даже ходила со мной в библиотеку за дополнительной информацией, никак не могла насытиться. Я думала, что это ее новый способ переварить горе от смерти матери. Потому что любой элемент погребения поражал и смешил ее.

Я теперь понимаю причину: она училась.

Лишь видимость может быть совершенной.

Без болезней, пустот, трещин.

Лишь смерть может быть бессмертной.

Поэтому Беа начала погребать себя уже на последнем году лицея – но никто не замечал этого. Освоила техники захоронения, занимаясь этим докладом, и систематически применяла их на протяжении всей своей карьеры. Россетти не может изменить цвет волос; не может позволить себе сфотографироваться в шлепках и без макияжа или в трениках по дороге за покупками – о, пардон, она же не ходит за покупками. Тогда просто со скучающим видом, в одиночестве в своей гостиной. Она не может растолстеть, не может высказаться о политике, не может выразить неуместное мнение. Она может осмелиться лишь на вариации по теме, слой за слоем. Ничего по сути не меняя.