Но я видела ее
Видела, как она выходит из душа, обсыпанная прыщами. Как тренирует мимику лица перед зеркалом. Как смотрит на меня с любовью. Падает со скутера. Ворует. Для меня все эти образы – двигающиеся, неуклюжие, несовершенные – и составляют
В книге, которую я подарила ей на совершеннолетие, Анна Каренина умирает. Безумно, нелепо. Умирает, потому что перед этим воспользовалась чудесной возможностью совершать ошибки. «Заблуждения – вот что позволяет нам жить дальше»[23], – писал кто-то. Но Беатриче вовсе не собиралась жить дальше. Ей нужно было сохранять неподвижность, улыбаться, задерживать дыхание, чтобы не надувался живот. Как научила ее Джин, которую, в свою очередь, тоже научили. Неясно, кто и когда установил, какому образцу должна соответствовать женщина.
На фотографии ты не можешь постареть, заговорить, взбунтоваться и предать свою мать. Я их терпеть не могу, эти альбомы: листая страницы, я лишь вижу, что потеряла; вижу людей, которых со мной больше нет, моменты, которые не вернуть, мое хроническое несоответствие идеалам, то есть призракам. И по той же причине я ненавижу социальные сети – там словно среди надгробий ходишь.
Мы были в библиотеке, в читальном зале, сидели в центре за столом орехового дерева, когда я наконец набралась смелости спросить:
– Беа, но почему именно про умерших?
Она подняла голову от страницы; в глазах – одержимость.
– Знаешь, что я открыла, Эли? Знаешь? Это
– Ну тогда рассказывай.
– В 1857 году Адольф Ноэль де Верже и Алессандро Франсуа вступили в нетронутую этрусскую гробницу Сати. Отбросили входной камень, осветили фонарями помещение. Представь себе это, – она провела рукой по воздуху, словно воссоздавая сцену. – Две тысячи лет – полнейшая темнота и безмолвие, и вдруг приходят эти двое и видят лежащих воинов абсолютно в том же состоянии, в каком их погребли. Краски, одежда, материя – все сохранилось
– Искусство, – уточнила я. – Литература, живопись.