Да, я несколько раз называла то, что пишу, романом. На самом деле очень хочется, чтобы так оно и было, однако я не уверена, что уместно использовать это слово. К тому же у меня внутри сидит суровый критик, который, прочитав подобные излияния, никогда в жизни не счел бы их приемлемыми.

Сегодня Рождество. А значит, я за неделю выдала почти четыреста страниц. Представьте, какой груз сидел спрессованным в моей душе. Я с той самой ночи на пьяцце Верди не писала ни стихов, ни писем, ничего личного.

Сейчас мне пора выходить: я одета, накрашена, у двери стоит чемодан и пакет с подарками, кулич, шампанское. Мама и Никколо ждут меня через два часа, а я еще тут, в Болонье. Они уже звонили узнать, выехала ли я. Валентино вчера тоже звонил, в двенадцать ночи, вместо того чтобы просто написать эсэмэску, что они доехали. Потом передал трубку Лоренцо, который упорно хотел рассказать, как прошла поездка и о чем они беседовали. Удивил меня – обычно я лишь слышу на заднем фоне его фразу: «Передай от меня привет матери».

Однако сегодня я боюсь другого звонка. Продолжаю тревожно поглядывать на телефон, который может позвонить в любой момент, и на этот раз мне придется ответить и встретиться лицом к лицу с реальной жизнью, а не с прошлым.

Так что я подбиваю баланс – с собой, со своей работой.

С тем, что случилось семнадцатого декабря.

* * *

На самом деле сначала, недели две назад, эта новость про тебя мелькнула лишь в третьестепенной заметке в разделе развлечений – такой коротенькой, что я легко могла не заметить ее.

«Беатриче Россетти молчит двое суток. Интернет-сообщество рвет и мечет».

Заголовок был вверху слева, на сороковой или сорок первой странице «Коррьере». По существу там говорилось, что ты уже два дня не публиковала ничего, ни одной фотографии: нечто неслыханное, чего раньше никогда не случалось. Я громко засмеялась. И обнаружила, что читаю статью вслух, сидя на скамье в «Бараччо», где я всегда останавливаюсь выпить кофе и полистать газеты. Пока я нараспев декламировала описание твоего отсутствия на мировой сцене, вокруг поднимался ликующий хор: «Наконец-то! Она отправилась к чертям!» Закончила я так: «А это что, новость?»

И мы покатились со смеху: не только мы с Давиде, но и все остальные посетители. Да, я о том самом Давиде, брате Лоренцо. Он окончательно вернулся в Болонью и открыл бар на виа Петрони – очень необычное, я бы сказала, место, набитое книгами о политической истории Латинской Америки и о партизанском движении в Италии, увешанное фотографиями Пальмиро Тольятти, Нильде Йотти и Че Гевары в рамочках, – в общем, когда оказываешься внутри, то сразу понимаешь, на чьей мы стороне.