Я ведь уже давно не заходила в интернет смотреть на тебя. Тоже повзрослела, представь. И если честно, то ты мне еще и надоела. Всегда безупречная, элегантная, счастливая. А мне надо было растить Валентино, платить по счетам, строить карьеру. Меня всегда увлекали реальные истории, с их противоречиями, неизбежными падениями, попытками подняться, стремлением измениться, а ты никогда не падала, не ругалась, только блистала. Но ты больше не была переменной. Со временем ты превратилась в постоянную звезду. И все больше отдалялась и бледнела.

В тот день, шестнадцатого декабря, пока Валентино с Микеле возвращались в комнату и мой сын пояснял: «Мама очень странная, не обращай внимания», я неподвижно стояла на стремянке, уткнувшись в Кассолу, и одновременно глядела, как они скрываются за дверью и запираются на ключ, и снова видела нас с тобой в моей комнате в тот раз, когда ты предложила мне снять трусы, и подумала: «А вдруг это не способ привлечь больше внимания, денег, славы? Вдруг это что-то настоящее?»

И тут же одернула себя: что ты выдумываешь, Элиза? Ты что, ее не знаешь, что ли? Так хочется снова попасться в ловушку Беатриче?

Я наконец-то сумела отодвинуть тебя в сторону и не позволю, чтобы какой-то рекламный ход разрушил мой новый фундамент.

Иди в жопу. Так я тебе тогда сказала.

И на следующий день, не заставив себя ждать, наступила неизбежная расплата.

* * *

Семнадцатого декабря я поднялась в шесть тридцать утра, как обычно.

Поставила на плиту кофе, развесила ночную стирку, разбудила Валентино, чтобы он собирался в школу.

Мы позавтракали, сидя друг против друга, под тихое бормотание «Радио-3»; громко ему не нравится. Вале был в отвратительном настроении. Надулся, отвечал не то что односложно, а каким-то хрюканьем. А когда я предложила снова позвать к нам Микеле после школы, испепелил меня взглядом, потому что они только что поссорились. То есть накануне вечером, в переписке. Перед тем, как я забрала у него телефон, потому что пора было ложиться спать.

Мы вместе прошли по Страда Маджоре, не разговаривая. На автобусной остановке он закрыл уши наушниками, голову – капюшоном куртки и попрощался со мной так, словно едва меня знает. Дальше я пошла одна вдоль колоннады Санты-Марии-деи-Серви, в тоске и с жутким ощущением беспомощности. Пересекла пьяццу Альдрованди, вновь переживая детские гастроэнтериты сына. И на виа Петрони нашла утешение в «Бараччо».

В восемь утра там не бывает много народу. В университетском районе встают поздно, это известно. Давиде стоял за стойкой спиной ко мне, протирая кофемашину. Услышал, как я захожу, обернулся. Не знаю, как это у него получается, но он всегда видит, как я себя чувствую.