Нет, не знаешь, потому что никогда меня не искала. Так я в то утро подумала. Бьюсь об заклад, что за все эти годы ты ни на секунду не ощутила грусть, тоску. Ни разу не подумала: «А что там у Элизы, интересно? Кем она работает? Если замужем, то есть ли дети?»

В любом случае ты бы ничего не нашла. Лишь лаконичный, без фотографии, профиль на сайте факультета со списком опубликованных мной научных статей и обзоров и перечнем используемой на занятиях литературы.

Так вот, у меня дрожит голос, потому что на каждом занятии я принимаю один и тот же вызов – отодвинуть тебя в сторону. Сделать Сангвинетти, Моравиа, Кассолу, Капрони – пусть хотя бы в этих стенах, пусть на два часа – более привлекательными, интересными, сексуальными, чем ты. Я всегда из кожи вон лезу, чтобы им не захотелось протянуть тайком руку под парту, схватить телефон и пойти к тебе посмотреть, где ты приземлилась, что ела. Уж можешь мне поверить. Всегда глотку срываю, стараясь задержать их ум на чем-то более значимом, чем твои наряды, и заставить их ручки летать по бумаге. Неравная, бесславная борьба, но все же, по-моему, мне часто удается сделать так, чтобы невидимое восторжествовало над видимым. А я – над тобой.

Вот только с тех пор, как ты тоже решила стать невидимой, миссия стала невыполнимой.

В то утро по программе у нас была шестая глава «Лжи и чар», в которой Анна Массиа-ди-Корулло, теперь уже взрослая и утомленная своим несчастливым браком и убогой двухкомнатной квартирой, пишет по ночам письма сама себе, воображая, что она – это ее кузен Эдоардо. Действие происходит в Палермо, летом, в конце девятнадцатого века. Анна сидит за столом у открытого окна. Мужа нет дома – он работает на ночных поездах. Дочь подглядывает за ней, а Анна думает, что та спит. Представляя, как Эдоардо, умерший от тифа, шепчет ей на ухо слова любви, Анна распускает волосы, смеется, расслабляется. А эти письма она пишет, чтобы читать их на следующий день его матери, которая запретила им быть вместе. То есть из мести. От отчаяния.

Но прежде всего ради удовольствия.

Я начала серьезно рассуждать об Анне. Девочки вообще-то обожают ее – из-за ее испорченности: она любит драгоценности, красива, высокомерна и заботится лишь о том, что снаружи. «Если бы муж и дочь не считали ее самым прекрасным созданием на земле, – говорила я, – если бы не описывали ее так, то что бы она собой представляла?»

Но я почти сразу заметила, что меня не слушают.

В тот момент даже такой испорченный персонаж, как Анна, не помог мне вырвать их из твоих лап: каждые две минуты они ныряли глазами вниз, к спрятанному между коленями телефону, проверить, не опубликовала ли ты что-нибудь. Я начала нервничать. Покашляла, прочищая горло. В последние дни мне и так трудно было вести занятия. Но это уже выше моих сил.