Солнце бросало косые лучи на портики, воздух был теплый, как в конце апреля. Я максимально быстро пересекла пьяццу Верди, поднялась через две ступеньки в отделение итальянского языка и литературы, ощущая, что наступил конец света – и общий, и мой личный.

И, не заходя в кабинет, отправилась сразу на лекцию.

* * *

Аудитория номер три пестрела торчащими вихрами, зачесанными набок пышными прядями, конскими хвостами, струящимися кудрями, прическами каре. Лиц не было видно, потому что все без исключения согнулись над телефонами, безостановочно, как сумасшедшие, переписываясь и переговариваясь непривычно громко, но не глядя друг на друга, потому что нельзя было ни на секунду оторваться от экрана.

Отлично, сказала я себе. И вошла.

Закрыла дверь, стараясь производить побольше шума. Какое там: никто даже не поднял головы, никто не заметил моего прихода.

Я положила сумку и пальто на стул. Уселась, по своему обыкновению, на кафедру, скрестив ноги. Поднесла рупором руки ко рту и во всю имеющуюся у меня силу легких крикнула:

– Эй, я здесь!

Наконец, одна за другой, головы начали подниматься; студентки успокаивались. И студенты, если уж быть точной. Мальчики, конечно, тоже записываются на литературный, но составляют хрупкое меньшинство, затмеваемое пышными шевелюрами и красной помадой.

– Простите за опоздание, – сказала я.

В ожидании, пока затихнут последние голоса, я внимательно разглядывала свой партер – с самым грозным выражением лица, какое имелось в моем арсенале. Сообщение между строк: горе вам, если взглянете на телефон!

Девочки все примерно в том же проблемном возрасте, в котором мы с тобой были, когда поругались. И я вижу, что они страстно желают походить на тебя. Носят ободок – с тех пор как ты ввела его в моду. Брюки выше щиколотки, как у тебя. И всё за тобой повторяют – цвета, позы, гримасы. Экземпляры вроде меня тоже есть, конечно: длинные толстовки, амфибии, пирсинг – все, чтобы спрятать неуверенность. Когда я встречаюсь с ними взглядом на экзамене, мне трудно подавить порыв задать вопрос полегче, нивелировать ущербность, которую они несут внутри и которую я так хорошо знаю.

Утром семнадцатого декабря я разглядывала тридцать своих студенток, а они разглядывали меня и ждали. Мы выдержали эту минуту молчания, прежде чем начать, чтобы стряхнуть с себя внешний мир и расчистить место внутри.

Я всего лишь обычный научный работник, преподаватель итальянской литературы двадцатого века. И моя зарплата оставляет желать лучшего. Вероятно, я никогда не стану ординарным профессором и – хотя следовало бы – не смогу сравняться с тобой, Беатриче. Но я бы в самом деле хотела, чтобы ты видела сейчас эту аудиторию: какая она торжественная, отделанная темным деревом, полная света и ожиданий. А знаешь, что у меня каждый раз вначале дрожит голос?