Давиде пробежал глазами другие издания:

– Да, печально – везде на первых страницах, кроме «Манифесто».

– Но кто она? – упорствовал Вито.

И поскольку я молчала, ему ответил Давиде:

– Она продает всякие там сумки, трусы… примерно как раньше ходили по домам продавали, только через интернет.

– А-а-а, – успокоился Вито.

– Ну, прямо трусы она не продает, – возразила я слабым голосом. И потом, чуть громче, спросила у Давиде: – А ты знаешь, что она из Т.?

– Меня это не удивляет, – отозвался он.

Зашли еще посетители, и Давиде уже серьезно принялся за работу. А я застыла над «Коррьере». Подзаголовок гласил:

«Тревога в рядах фанатов: люди вышли на улицы в более чем двадцати странах».

Я не хотела читать, но читала: «Тысячи людей собрались вчера в условленных местах… Сильное беспокойство…» Я жадно проглатывала слова, страшась узнать. «Жизнь, выставленная на всеобщее обозрение, обновления каждые два-три часа… И после 9 декабря – как отрезало: ни одного поста, ни одной фотографии. Ни объяснения, ни прощания. Неожиданно для всех Беатриче Россетти затаилась». Я возвращалась назад, перечитывала куски фраз сквозь туман в глазах. «…Внезапная болезнь – вот чего больше всего боятся… Поднимаются слухи… Распространяются… Даже в иностранной прессе… Сотрудники хранят упорное молчание… От Парижа до Пекина… Загадочный вакуум».

Помню, как закрыла «Коррьере» с разлетевшимся на кусочки сердцем.

Неделя – это уже много, подумала я.

Это на тебя не похоже, Беатриче.

Давиде выдернул у меня из рук газету:

– Австралия в пожарах, Средиземноморье превратилось в кладбище, а мы волнуемся о Россетти? Очередной хитрый ход, чтобы продавать больше трусов.

В первую секунду я не согласилась с ним. И даже ощутила раздражение, захотелось возразить: «Если бы речь шла только о трусах, то по всей нашей обугленной и тающей планете это бы не обсуждалось, верно? Кто тебе дал право осуждать ее? Не суди поверхностно. Нас всех это касается, разве нет?»

Но я сдержалась. И с удивлением должна была признать, что высказанная Давиде критика не так уж отличается от моей собственной, вот только из других уст она прозвучала несправедливо.

Я посмотрела на часы: половина десятого. Я совсем потеряла счет времени.

– До завтра, Давиде. Всем хорошего дня, – попрощалась я, торопливо слезая с табурета, и выбежала прочь.