Рафа сносит первого плечом, Янис валит второго в бордюр. Я влетаю внутрь, и сердце уходит в пятки.

Девичий визг. Пронзительный, дикий. Воробушек. Я знаю этот звук. Это страх. Она боится. Вижу, как урод тянет ее вглубь зала, прижимая к себе. Он что-то орет, она бьется, как птенец в лапах хищника. Меня накрывает волной ослепляющей ярости.

— Отпусти ее! — ору, срывая голос, и лечу вперед на таран.

Он оборачивается, но уже поздно. Я бью в висок. Он падает, Воробушек выскальзывает из его рук и валится на пол. Плачет? Нет, просто в шоке.

— Все хорошо, я с тобой, слышишь? — поднимаю ее, прижимаю к себе, но в этот момент прилетает удар в спину, а перед глазами красная пелена.

Отталкиваю Илиану за себя. Падаю вместе с ним. Кровь в ушах. Бью, пока тот не перестает шевелиться.

Раф и Паха тоже кого-то месят. Кафе будто рушится, стулья, столы все идет в ход. Слышны крики, удары, хруст костей.

Наконец наступает затишье. Уродов пять. Нас четверо. Стоим над ними и вытираем кровь с разбитых губ и носов. Внезапный грохот прокатывает по вздернутым нервам, вынуждая всех снова встать в стойку.

Дверь распахивается. Яркий свет и грозный крик.

— Всем лежать! Мордой в пол! Работает спецгруппа!

Воробушек снова кричит. Не успеваю среагировать, как прилетает приклад в спину и меня валят на пол.

— Вы че творите? — орет Янис, но его тоже скручивают.

Я лежу лицом в кафель и терпеливо жду, когда это месиво закончится.

— Вот и "контроль", мать вашу… — шиплю, вжимаясь в пол.

Глава 40 Илиана

Глава 40 Илиана

Все вокруг оглушительно гремит. Звон стекла, крики, резкие удары сливаются в один кошмарный звук. Я сижу на полу, прижав колени к груди, сердце вот-вот вырвется наружу. Меня трясет, как в лихорадке.

— Всем лежать! Мордой в пол! Работает спецгруппа!

Врываются люди в черной форме. Маски, балаклавы, автоматы, как в каком-то боевике, но я не в кино. Это все реальность и мне дико страшно. Хочется закричать, но горло сжимается. В груди будто завязали узел.

Орет кто-то другой, стулья падают, в воздухе висит паника. Вижу, как Тихомира валят на пол. Его лицо искажено, но он борется. Я не могу отвести взгляд. Он единственный, кому я могу доверять в этом аду. Его прижимают к полу, и я кричу. Я сама не слышу себя, но горло саднит.

Пытаюсь отползти назад, но ноги будто ватные. Все тело отказывается подчиняться. Я замираю, и вдруг рядом появляется мужчина.

Он как будто из другого мира. Костюм. Идеальная осанка. Холодные глаза. Власть и сила сквозят в каждом его движении.

— Ты Илиана? — голос ровный, спокойный, скребет, как нож по стеклу.

— Да… — выдыхаю я, срывающимся голосом. Пальцы дрожат, ладони вспотели.

— Меня зовут Аркадий Владиславович. Я отец Ани.

Господи… Это тот самый. Облегченно выдыхаю. Он протягивает мне ладонь и помогает подняться на ноги.

— Пожалуйста, отпустите их… Они ни в чем не виноваты… — шепчу умоляюще. — Они просто хотели помочь.

Аркадий Владиславович только качает головой. В его глазах застывший лед. Аркадий присаживается рядом с Тихомиром, хватает его за волосы и приподнимает голову, заставляя смотреть на него.

— Ай! — Тих морщится от боли и хищно оскаливается.

— Я тебе что говорил? Не вмешивайся.

— Да пошел ты, — рычит Горский и клацает зубами, а я снова вздрагиваю.

— Щенок, — Аркадий снова усмехается. Спокойно и жестко одновременно.

Все внутренности покрываются тонкой коркой льда, а зубы стучат без остановки.

— Ладно, отпусти этих «героев», — кивает он на наших парней. — Остальных забираем с собой. А ты, — поворачивается ко мне. — Едешь с нами, пишешь заявление и даешь показания.

— Она без меня не поедет, — голос Тихомира режет воздух. Упрямый и несгибаемый.

Я смотрю на него с болью и благодарностью.

— Теперь еще и адвокат? — Аркадий снисходительно закатывает глаза. — Ромео и Джульетта прям. Хорошо. Все за нами.

Тихомир сгребает меня в объятия и прячет на своей груди. Вдыхаю его запах и зажмуриваюсь. Он рядом, несмотря ни на что.

— Пойдем, Воробушек, — шепчет мне в макушку. — Не будем злить нашего нового друга.

Ночь пахнет холодом и тревогой. В салоне машины тихо, но воздух дрожит от напряжения. Мы с Тихомиром едем в его машине. Парней отпустили по домам, но они, конечно, рванули в какой-то клуб. Мы вдвоем. Тих за рулем, я рядом, вжавшись в кресло, смотрю в темное окно. Машина скользит по улицам, а в груди до сих пор дрожит страх.

Я не могу успокоиться. Вцепляюсь в ремень безопасности так, что костяшки белеют.

— Все хорошо, — глухо говорит Тихомир, не отрывая взгляда от дороги.

Я молча киваю, принимая его поддержку.

Отделение освещено белым светом. Слишком светло и от этого еще страшнее. Мне предлагают воду. Я отказываюсь. У меня дрожат руки. Я не могу думать ни о чем, кроме того, что произошло.

Мы даем показания. Один за другим. Я рассказываю все, что помню, стараюсь говорить четко, но голос предательски дрожит. Тихомир все время рядом. Его взгляд тяжелый, сосредоточенный. Он все видит. И держит меня за руку.

Когда, кажется, все заканчивается, появляются люди с камерами и микрофонами. Журналисты хотят снять репортаж из первых уст. Я не хочу и сжимаюсь на месте.

— Ты должна, — тихо говорит Аркадий. — Это важно.

— Я… я не готова… — шепчу я и качаю головой.

— Это не про готова. Это про других девчонок. Которых она тоже может сломать.

Он смотрит на меня строго, но не злобно. Как человек, который знает, что делает. Выбора у меня нет. Я киваю через силу. Дыхание сбивается, но я выпрямляюсь.

Перед камерами я скрепляю пальцы в замок. Слова даются трудно. Но я говорю про Аду. О том, что видела. Что пережила. Что нельзя молчать. Что это больно и страшно. И нужно остановить. Меня бросает в жар от чрезмерного внимания и волнения.

Когда камеры выключаются, я остаюсь одна в коридоре. Меня трясет от пережитых эмоций, никак не могу взять себя в руки. Подходит Тихомир и без слов заключает в объятия. Молчит и я молчу. Мы просто смотрим друг на друга и в этом взгляде гораздо больше, чем тысяча слов.

Наконец, нас отпускают. На улице уже глубокая ночь, мы едем к Тихомиру домой. Он открывает дверь и пропускает меня войти первой. Я едва держусь на ногах, как будто тело перестало быть моим. Все внутри выжжено, чувства спутаны, но все еще держусь на последних волевых.

Горский закрывает дверь, щелкает замком и прячет ключ в карман.

— Эй, — настороженно моргаю. — Я что, теперь пленница?

Он разворачивается ко мне, скидывает кроссовки и подходит ближе.

— Ты должница, — усмехается провокационно. — И задолбала бегать от меня.

— И что это значит? — прячу улыбку и складываю руки на груди.

— Не выйдешь отсюда, пока не рассчитаешься.

В его глазах отчетливо видны чертики, а еще усталость и беспокойство.

— Пойдем, — беру его за руку и тяну за собой в гостиную. — Садись.

Подчиняется и тянет меня к себе, но я высвобождаюсь из его плена и отхожу на безопасное расстояние. Догадываюсь, чего он от меня ждет, но вынуждена разочаровать и иду на кухню. Нахожу аптечку и возвращаюсь.

— Не-ет, — жалобно стонет Тихомир, но я непреклонна и ему приходится уступить.

Под недовольное шипение стягиваю с него футболку. Под ней синяки. Ничего критичного, но сине-фиолетовые разводы выглядят жутковато.

На костяшках пальцев и над бровью ссадины. Обрабатываю антисептиком.

— Полегче, изверг!

— Не ной, — отвечаю мягко и дую на кровоподтек.

Горский корчится, морщится, ворчит, как старый дед, но терпит. Я аккуратно промываю каждую царапину, мажу мазью, перебинтовываю. А у самой внутри все сжимается от страха за него, за то, что с ним произошло. За то, что это случилось из-за меня. Если бы я тогда не позвонила... Если бы не была такой беспомощной...

Руки дрожат, когда касаюсь его плеч. Боюсь причинить боль, но еще больше боюсь, что потеряю его. А он упрямый, горячий и в перерывах ухитряется коснуться губами моего виска. Потом щеки. Потом перехватывает запястье и, пока я отвлечена бинтами, крадет поцелуй в уголок губ.

— Перестань, — смеюсь я, пытаясь увернуться. Но получается не очень, потому что я хочу этого не меньше, чем он.

— Не могу, — улыбается. — У меня обезболивающее в дефиците, а ты лучшее, что у меня есть.

Я качаю головой, и сама целую его в губы. Тихомир довольно стонет, откидывается на спинку дивана и раскидывает руки в стороны.

— Можно я в душ? — спрашиваю устало. Хочется смыть с себя этот день и вечер.

Тихомир кивает и указывает направление.

— Вон там в шкафу на полке полотенце. Там же есть футболки и шорты. Бери любые.

Забираю вещи и медленно захожу в ванную. Запираюсь. Несколько секунд просто стою, глядя на себя в зеркало. Покрасневшие глаза, слипшиеся волосы, пыль на щеках. Я будто тень, пустая оболочка.

Включаю воду в душевой кабине и раздеваюсь. Встаю под горячие струи и отпускаю этот бесконечный день. Вода касается кожи, а по щекам текут слезы. Молчаливые, беззвучные, дарящие успокоение.

Смываю с себя все: панический ужас, оцепенение, вину, чужие руки, громкие голоса. Смываю с себя весь этот вечер так, чтобы ничего не осталось.

Стою под водой долго. До тех пор, пока кожа не начинает розоветь. Только тогда отключаю душ, вытираюсь.

Беру футболку Тихомира и натягиваю на чуть влажное тело. Она мне большая, но мягкая и приятная к телу. Шорты тоже длинные, почти до колен. Надеваю все это на голое тело и чувствую защищенность.