‒ Ура! ‒ Спиро с разбега запрыгнул на Димона и взъерошил ему волосы. ‒ Ну ты, брат, молчальник, даже не говорил, что подал документы!

‒ Случайно, в последний день подал, на всякий случай. Сам не ожидал.

‒ Поздравляю! ‒ от души хлопнул его по плечу Спиро.

Пока парни поздравляли друг друга, Софи посмотрела на необычайно тихую сегодня Аннушку. Подошла к ней и взяла ее за руку.

‒ Что-то случилось?

‒ Нет, ‒ дернула та плечом.

‒ А если серьезно? ‒ уточнила Софи.

‒ Вы все говорите только о самих себе и даже не спросите, как у меня дела. ‒ Аннушка выдернула руку.

‒ А как у тебя дела?

‒ Ты издеваешься?

‒ Нет. Правда хочу знать.

‒ Хочешь? Да вы же заняты собственными удачами!

Спиро и Димон, наконец, перестали в порыве радости мутузить друг друга и повернулись к девушкам.

‒ Ну и что? ‒ пожала плечами Софи. ‒ Присоединись, расскажи о своем.

‒ О чем рассказать? Я никуда не поступила. Впрочем, это только пока.

‒ На следующий год планируешь? ‒ уточнил Спиро.

‒ Нет, на этот! У меня есть контакты одной старой карги, которая имеет влияние в том колледже, где я хочу учиться. И я написала ей письмо, где честно рассказала про свою жизнь: что мне приходится работать с утра до ночи, что меня не ценят, что учиться здесь нет никакой возможности. Надеюсь, она поведется и придумает для меня какой-нибудь вариант. ‒ Она торжествующе обвела их взглядом. ‒ Ну и что, где же ваши поздравления?!

Но никто не кинулся поздравлять. Спиро смотрел на нее молча и как будто с жалостью. Димон вздохнул и полез в свой телефон.

‒ Я не поняла, вы что ‒ не рады за меня?

Софи выпрямилась и со странной интонацией, очень медленно произнесла:

‒ Ты не понимаешь, что это подло?

‒ В смысле? Что подло? Что я забочусь о своем будущем? Вы что, совсем с катушек съехали? Эй! ‒ Аннушка помахала перед лицом Димона, Спиро и Софи раскрытыми ладонями. Они отвели глаза.

‒ Мне вообще кто-нибудь объяснит, что происходит? Что за долбанный бойкот?

‒ Аня, это не бойкот, ‒ помолчав, ответил Спиро. ‒ Просто пойми: ты играешь нечестно. Мы много говорили о том, что не хотим быть похожими на взрослых, которые сделали нам больно. Но… сейчас ты мало чем от них отличаешься.

‒ Я? Мало чем отличаюсь? Слушайте, что вы несете? Нас всех предали! Каждого по-своему, а меня ‒ больше всех. А кого предала я? О чем вы вообще?

‒ Своего отца, ‒ подал голос Димон. ‒ Ты нажаловалась этой женщине, наговорила про рабский труд. Но ты прекрасно знаешь, что это не так. И мы все знаем. Борисыч меня-то отдыхать отправляет, а уж ты для него и вовсе свет в окошке. Зачем ты подставляешь его?

‒ Я? Предала? Отца? ‒ задохнулась Аннушка. ‒ Во-первых, я никого не предавала! Обо мне никто не позаботится, если не я сама! И у меня в отличие от вас нет отличных мозгов или умершей тети, на которой я успела натренироваться втыкать уколы! И отец не пойдет за меня заступаться! Я все должна делать са-ма, понимаете вы это или нет?!

Но ребята молчали. Спиро тер шею и морщился, Софи теребила пальцами завязку на кофте. Димон сидел верхом на стуле и барабанил по его спинке.

Спиро наконец решился. Он перестал тереть шею, встал и подошел к Аннушке. Осторожно взял ее за руку и очень тихо, почти не слышно, сказал:

‒ Мне кажется, ты никогда и не с кем не была близка. Ты манипулируешь и контролируешь людей. Конечно, ты в этом не виновата, ‒ Спиро смотрел в ничего не понимающие глаза Аннушки, боясь, что она вырвет свою руку, ‒ тебе пришлось научиться так жить. Но в этом и твоя беда. Ты делаешь это из-за страха пережить боль. Такую же, как когда тебя бросила мама. Ты боишься, что тебя предадут, поэтому и защищаешься, и не подпускаешь никого близко к себе.

Но едва он договорил последние слова, как Аннушка поняла, что происходит и что именно ей говорят. Она выдернула свою руку из руки Спиро.

‒ Я не хочу слушать тебя, умник! Заткнись, заткнись, наконец! И не лезь мне в душу. Ты… ты…

Аннушка задыхалась от скопившихся у нее в горле слов и не могла выбрать, какому из них вырваться на белый свет и ужалить ее друга. Того, в которого она была тайно влюблена. Того, чей портрет она делала. Того, кто с подвернутыми льняными штанами и босыми мальчишескими ногами на мокрой от брызнувшем морской округлой гальке, убегал от нее в закат. И еще эти смешные и неловкие уши, такие невыразимо привлекательные и улыбка, его беззащитная улыбка ‒ доверчивая, обнаженная в своей честности и…

Но слова полились из нее так, словно вылетела пробка.

‒ Ты ‒ червяк, ты полное ничтожество! Ты один из них, из тех, кто предает меня! Сволочь! Предатель! Гад! Вы все!

Она хотела, чтобы изменились глаза Спиро, чтобы в них появилась реакция на ее слова, обида, бессилие, злость, в конце концов! Но там было то, что не давало ей дышать, то, что однозначно, без обиняков, говорило: дело не в них, не в нем, не в отце и не в матери.

Выдержать это Аннушка не могла. И тогда она сделала это ‒ то, что давно хранила на самом почетном месте в душе, облюбовывая с разных сторон. Вот теперь, кажется, пришло время выпустить это наружу. Или хотя бы начать выпускать, потихоньку, понемножку ‒ так это превратится не в одноразовый инструмент, а в целый набор возможностей.

Она замолчала, подышала, восстанавливая дыхание, и сально улыбнулась.

‒ Ну хорошо, Спиридон. Тогда слушай сюда, ‒ встав на цыпочки, она подтянулась к уху Спиро и едва слышно прошептала: ‒ Мне есть, чем порадовать нашего Димочку. Он ведь, кажется, не в курсе, с кем крутил шуры-муры твой отец?

Спиро вскинул глаза.

‒ Не смей, ‒ прошептал он.

Софи и Димон недоуменно переглянулись.

Да, вот так легко и просто она добилась, чего хотела ‒ в глазах Спиро заплескалась боль. И это раззадорило ее еще больше. Аннушка ощутила власть над ним и над всеми остальными. Власть разрушать созданные хрупкие отношения. И ощущать эту силу нравилось ей гораздо больше, чем стоять и ждать ответа.

‒ Смотри, дорогой, я ведь могу и рассказать, ‒ все также ядовитым шепотом произнесла она, а потом как ни в чем ни бывало оглянулась на остальных: ‒ Кофе кто-нибудь хочет?

Глава 17

Глава 17

В доме стоял переполох. Пронзительный голос Зои Митриевны через распахнутые окна разлетался по всей улице.

‒ Ты не имеешь права уезжать из дома! Мы и так уже потеряли дочь! Вместо того, чтобы выполнять свой долг и помогать престарелым родителям, она сначала околачивалась у тетки, а теперь и вовсе черт знает чем занимается в своей больнице!

Крича, Зоя Митриевна трясла головой. Волосы от этого растрепались и обнажили отросшую у корней седину.

‒ Посмотри на меня, посмотри! ‒ она руками повернула к себе лицо Спиридона. ‒ Посмотри, что ты с нами делаешь! Ведь ты всегда был таким послушным мальчиком, слушался и маму, и папу. Что с тобой стало сейчас?

‒ Мама, я правда пытался остаться для тебя послушным мальчиком, ‒ вздыхая, сказал Спиро. ‒ Я даже пытаюсь привычно бояться. Но это не то. Теперь здесь нет успокоения. Софи целыми днями в больнице и вам не на кого кричать, кроме меня? Хорошо, я согласен, можете кричать на меня. Но я хочу, чтобы и вы выслушали меня. Я понял, что есть что-то помимо страха, а отношения можно строить не только на подчинении. Но я настолько привык жить страхом, что подумал: что у меня останется, если отнять его?

Но на Зою Митриевну его монолог не произвел впечатления.

‒ Что ты говоришь, какой страх? Анастас, скажи ему как отец. Я ничего не понимаю.

Отец Спиро перевел на него тяжелый взгляд еще не протрезвевшего до конца человека.

‒ Я уже сказал, что ты никуда не поедешь. ‒ Он взял со стола графин с водой и крупными глотками опустошил его прямо из горла. ‒ Извинись перед матерью и иди в подвал, там поговорим.

Мать, торжествующе глядя на бесцветно уставившегося в одну точку Спиро, развела руками.

‒ Ну что, доумничался? ‒ она натужно вздохнула и тут же продолжила, всем своим видом показывая, что разговор окончен: ‒ Принесешь из магазина продуктов, список я написала, деньги на столе.

Отец пошел было в сторону подвала, но вдруг остановился в дверях и обернулся:

‒ Подожди-ка, мать, как это ты его так легко прощаешь? Его стоит наказать так, чтобы запомнил! Я вкладываю от зари до зари на жаре, а этот сосунок хочет просто так проехаться на нашем горбу? Нет уж, не выйдет! У меня нет никаких удовольствий, горбачусь, кручусь, а он…

‒ Что? ‒ Спиро рывком вскинул голову, а его голос соскочил на фальцет. ‒ Горбатишься, говоришь? Никаких удовольствий? А как же Милана?

‒ Какая еще Милана? Что ты несешь? ‒ заорал отец.

‒ Та самая! В жакете с рукавом три четверти! А ты был в моей куртке. Расстегивал ей жакет и снимал бретельку бюст… бюстгальтера, ‒ от волнения и злости Спиро даже не мог выговорить это сложное и непривычное ему слово. ‒ Что, не помнишь уже?

Отец замер, взглянул на жену, а потом снова посмотрел на сына.

‒ Закрой рот, сосунок, ‒ сквозь зубы сказал он.

‒ Закрой? Значит, ты врешь, что у тебя нет удовольствий, а втихушку целуешься с чужими женами?

‒ Анастас! ‒ ахнула Зоя Митриевна, оседая на табуретку.

Отец в два шага подошел к Спиро и наотмашь хлестанул его по щеке.

‒ Заткнись, я сказал!

Отшатнувшись, Спиро потер онемевшую щеку и посмотрел на мать.

‒ Извини, я не хотел, чтобы ты вот так об этом узнала.

Зоя Митриевна молчала и не двигалась с места, только как-то вся словно осунулась, обмякла, как будто из нее вытекла сила. Губы побелели. Она пригладила растрепавшиеся волосы, накинула на них платок. Пока она медленно завязывала его на затылке, в комнате стояла вязкая, больная тишина, прервать которую не решился даже Анастас.