«Это произошло».

И следом второе:

«Отдохни сегодня, похороны послезавтра. Спасибо тебе»

Теперь Софи качало то ли от жары, то ли от того, что кружилась голова. Ей казалось, что внутри нее одновременно живут и облегчение, и стыд за него. Поняв, что дома взбодриться не получится, Софи нуждалась в поддержке и надеялась получить ее в прибежище ‒ в Тайном ордене.

Но она никуда не пошла. Не было сил. Она закрылась в своей комнате и не выходила из нее два дня. Не пошла и на похороны. То, что происходило на них, узнала от Спиро. Он в красках рассказал ей о той безобразной сцене, когда отец, перебрав на поминках, по обыкновению, стал кричать на мать, обвиняя ее в том, что не рассказала ему о дяди-Христофоровой просьбе о помощи. Зная отца, Софи не сомневалась: это было сделано напоказ, чтобы обелить себя и показать свое желание помогать и свою хорошесть. Как же это надоело. Показывать, какой ты хороший и обвинять другого! Ведь отец знал, что Деметра умирает, но закрывал глаза, успокаивая себя тем, что у него много работы, и его никто не просит лично. После рассказа Спиро Софи ощущала себя настолько липкой, что немедленно захотелось принять душ и смыть с себя лицемерность семьи.

Хорошо, что есть место, где не лицемерят, вспомнила Софи. Тем более, что сегодня четверг.

Она все-таки приняла душ. Льняной сарафан с ромашками по подолу и солнечные очки ‒ в память о тете ей хотелось быть яркой.

***

На заднем дворе «Веранды» на двух колченогих табуретках сидели Димон с Аннушкой и потягивали через трубочки молочный коктейль. Димон, мельком взглянув на вошедшую Софи, встал, уступая ей свою табуретку.

‒ Что случилось?

‒ Тетя умерла, ‒ тихо сказала Софи, садясь. ‒ И меня обуревает тоска. Я словно потеряла саму себя. Только начала понимать что-то жизни ‒ и вот, все. Словно ангел улетел, а я так и не поняла самое важное.

‒ Обуревает ‒ надо же какое слово! ‒ Аннушка прищурилась. ‒ Что ты ее жалеешь? Она же взрослый старый человек, а старые умирают, это нормально. Освобождают пространство для других.

‒ Она не такая как все, ‒ рывком повернулась к Аннушке Софи. ‒ И не смей говорить о ней в таком тоне!

‒ Девочки, не ссорьтесь, ‒ на всякий случай сказал Димон, как всегда пытавшийся сгладить острые углы.

‒ Не лезь, куда не просят, ‒ зашипела Аннушка на него, хотя все поняли, что направлен ее гнев на Софи.

Та поднялась, и табуретка тут же упала.

‒ Вам не кажется, что мы заходим куда-то не туда? ‒ с вызовом спросила она. ‒ Вместо того, чтобы увеличивать количество добра увеличиваем количество зла.

‒ Между прочим, твоя очередь писать пост для сайта, ‒ Аннушка шумно и с причмокиванием потянула коктейль, ‒ а то он скоро заглохнет.

‒ И напишу, ‒ ответила Софи.

‒ Когда?

‒ Сегодня. ‒ Она отвернулась. Постояв в нерешительности секунд десять повернула к своим друзьям заплаканное лицо.

‒ Если честно, я шла за поддержкой. Мне сейчас очень плохо и больно, вот здесь, ‒ Софи с силой три раза ударила себя в грудь. ‒ Мне кажется, что вы меня предали. В первую очередь, в том, что не разделили мое горе, не посочувствовали, не сели рядом и не обняли меня. Конечно, вы не обязаны это делать. Но говорить так цинично о том, что мне дорого, вы не имели права. Каждый из вас преследует свои интересы. Так чем же мы отличаемся от тех, против кого протестуем?

Все это время, пока она говорила, слезы лились по ее лицу, но Софи даже не вытирала их, не отворачивалась, не пыталась успокоиться. Притихший Димон растерянно стоял рядом с упавшей табуреткой, Аннушка же, приняв независимый вид, делала вид, что ее ничего не касается.

‒ Мне очень больно! ‒ продолжала Софи, и голос ее постепенно переходил на крик. ‒ Но благодаря своей тете Деметре ‒ той взрослой, против которой ты, Аня, сейчас ополчилась ‒ я знаю, что могу пережить эту боль. Тетя дала мне очень много. Сочувствие, любовь. Ей требовалась помощь, а она одаривала этой помощью меня. И я понимаю, что сообщество, построенное на протесте против кого-то, не жизнеспособно. Оно должно быть не против, а за, чтобы делать хорошее, а не плохое. Но хорошо, что оно было, ‒ иначе я бы этого не поняла.

‒ Уж не хочешь ли ты сказать, что собираешься выйти из Ордена? ‒ внезапно подала голос Аннушка.

‒ Именно это я и хочу сказать, ‒ сказала Софи и надела темные очки. ‒ Прощайте. На следующие встречи меня не ждите.

‒ Подожди, ‒ беспомощно окликнул ее Димон. ‒ А на мой день рождения придешь? 18 лет как-никак. Я тебя очень жду.

‒ Не знаю. Я хочу что-то поменять в своей жизни, но пока не знаю что. Поэтому и загадывать не буду.

Софи посмотрела на Аннушку, на Димона, на упавшую табуретку и пошла в сторону улицы.

‒ В одиннадцать вечера! ‒ крикнул ей вслед Димон. ‒ Я буду очень рад, если ты придешь! ‒ и добавил уже тихо, ни к кому не обращаясь: ‒ Я буду ждать.

Аннушка, услышавшая это, презрительно фыркнула.

***

В приемной комиссии медицинского колледжа был последний день приема документов. Даже не приема ‒ добора: так вышло, что после первой волны поступлений еще остались места. Пожилая, уставшая женщина рассеянно спросила Софи:

‒ Почему вы хотите у нас учиться? Наверное, планируете потом, как все, на косметолога пойти?

И тут Софи прорвало. Она наконец смогла выпустить все напряжение, которое копилось в ней последние месяцы, с того самого момента, как она начала ходить за Деметрой. Всхлипывала, вытирала слезы тыльной стороной ладони, сморкалась в шейный платок ‒ и говорила, говорила, не останавливаясь. Что ухаживала за умирающей от рака тетей, что научилась колоть в вену, что вытирала и мыла, что слушала истории, что тетя просила ее быть верной тому, к чему она призвана.

Женщина слушала ее. Просто и человечно. Не перебивала, не задавала вопросов, не хмыкала, не вздыхала жалостливо. И ничего не сказала потом. Спустя десять минут, когда слезы Софи все-таки стали заканчиваться, она просто попросила расписаться в документах и сказала на неделе занести медицинскую справку с отметками от всех врачей. А потом предложила:

‒ У нас есть вакансия санитарки в отделении, где студенты проходят практику. Не хватает кадров, никто идти не хочет. Если есть желание… ‒ и она выразительно замолчала.

‒ Да, ‒ почти без паузы ответила Софи.

‒ Вы понимаете, что зарплата будет маленькой?

‒ Да.

‒ Отлично, тогда возьмите справку и оформите медицинскую книжку, в первую зарплату вам возместят стоимость. Хотите я проведу вас в отделение?

‒ Да.

Вот так троекратное «да» и решило судьбу Софи. Точнее, своим троекратным подтверждением она выбрала ее сама. Девушка шла за усталой женщиной, с которой здоровались и сотрудники, и больные. Рядом с каждым женщина останавливалась и разговаривала ‒ с кем-то перекидывалась парой слов, с кем-то стояла подольше. У одних спрашивала, как дети, другим советовала взять отпуск, третьих сводила с четвертыми. Софи покорно шла и останавливалась вместе с ней, держась поодаль. Пока не увидела в коридоре, в углу, на банкетке, облокотившуюся на кафельную стенку истощенную девочку лет двенадцати. Здесь она почему-то не смогла пройти мимо.

‒ Привет.

Девочка безразлично посмотрела на нее и отвернулась. Но Софи не отступила:

‒ Тебе не жарко? Здесь душно, может, в палате прохладнее?

‒ Нет.

‒ Что ‒ нет?

‒ Просто нет. Уйди, пожалуйста.

‒ Не могу, ‒ пожала плечами Софи.

‒ Ну, не моги.

И девочка закрыла глаза.

‒ Ладно, подожди. Извини, ‒ сбилась Софи.

Девочка открыла глаза, скользнула взглядом по ее лицу и равнодушно кивнула. Тогда Софи, решившись, выпалила:

‒ Я буду здесь работать. Можно я зайду к тебе?

И тут в коридоре раздался знакомый голос:

‒ Софи, подойди, я представлю тебя Инге Павловне, твоему непосредственному руководителю.

Софи поискала взгляд девочки, чтобы уловить проблеск чего-то ‒ чего, она сама не понимала. Как не понимала и зачем прицепилась к этой истощенной девочке. Что она от нее хочет? Но единственное, что волновало Софи в тот момент, так это посмотрит на нее девочка или нет.

Девочка не посмотрела. Она безвольно сидела, глядя в одну точку, и молчала. Потом закрыла глаза.

Весь разговор с Ингой Павловной, инструктаж, роспись в документах ‒ все это прошло для Софи как в тумане, потому что она видела перед собой только закрытые глаза девочки.

***

Медицинскую книжку ей удалось оформить чуть ли не за день, и вскоре она вышла на работу. Ей показали, что и где лежит, еще раз провели инструктаж и отправили мыть пол на этаже.

Софи успела убраться в трех палатах, пока дошла до 210-й. В ней была только одна койка, штатив капельницы и тумбочка.

‒ Здесь не надо сейчас мыть, ‒ Инга Павловна заглянула в палату вместе с ней.

‒ Почему?

‒ Здесь лежит Есения Кантеберидзе. У нее всегда убирает мама. Очень скандальная дама, запрещает нам пользоваться средствами дезинфекции. Уж лучше пусть сама моет, чем мы будем разбираться с министерством здравоохранения. Она по три раза в день жалобы строчит ‒ то посмотрели не так, то лекарства не те назначили.

‒ Ее мама ‒ доктор?

‒ В том-то и дело, что нет. Она жена судьи и читает все в интернете.

‒ А у девочки что?

‒ Анорексия в запущенной стадии. Будем выписывать направление в краевой центр. Может, там что-то изменится, а здесь нам мама все время ставит палки в колеса. Сейчас ее, слава богу, нет, уехала на маникюр, так что можно передохну́ть. Да ты не тушуйся! ‒ Инга Павловна посмотрела на притихшую Софи. ‒ Тут таких жалобщиков с претензиями ‒ каждый первый, мы уже привыкли. А ты можешь остальные палаты убрать и отдохнуть до ужина.