Подойдя к служителю, который наполнил их стаканы водой из источника, тетушка с племянницей продолжили прогулку по галереям: слушали разговоры и иногда останавливались, чтобы обменяться парой слов с кем-нибудь из знакомых.
Как оказалось, парижские события занимали не только мужчин, но и дам. Все сходились в том, что король и его премьер-министр Полиньяк, по всей видимости, застигнуты врасплох. Но чего от этого ожидать – никто не знал.
Хотя, в отличие от тетушки, Элиза не пила, а потихоньку выливала отвратительную воду себе под ноги, прогулка все же пошла ей на пользу. Мысли о французской революции на какое-то время умерили ее тоску по Филиппу. Стоило ли ей, Элизе фон Фрайберг, сокрушаться о своих маленьких потерях? Что они значили в сравнении с тревогами людей, вынужденных бороться за жизнь и защищать обещанные законом права? Ровным счетом ничего!
А сердце все-таки болело.
* * *
Как и предполагала тетя Берта, к вечеру появились новые известия о событиях во французской столице. Парижане готовы сражаться: на улицах собираются толпы, мужчины хватаются за оружие, женщины из окон льют на головы солдатам кипяток и купорос. Войскам, вызванным для подавления протестов, не хватает патронов и продовольствия. Исход этого противостояния предсказать трудно.
Отец Элизы, покачав головой, заявил, что не желает слышать за столом ни слова о революции. Семейство отужинало очень тихо – отчасти благодаря отсутствию молодых господ. Быть может, Филипп, занятый приготовлениями к отъезду, даже и на концерт не придет?
Он пришел.
Они с Францем уже стояли перед курзалом, когда Элиза и ее родители вылезли из экипажа. Компания вошла и уселась в одном из первых рядов. По чудесному совпадению Филипп оказался соседом Элизы. Радоваться этому или нет, она не знала. Видеть его так близко и думать о том, что через несколько дней он уедет, – это было нелегко. И все же Элиза не позволила себе потерять самообладание.
– Вы, вероятно, слышали о вчерашних беспорядках в Париже? – вежливо осведомилась она.
– Едва ли кто-нибудь о них не слышал. Сегодня утром восставшие рабочие, студенты и бывшие гвардейцы начали грабить оружейные склады.
С неожиданной для самой себя горечью Элиза произнесла:
– Ну а мы здесь сидим и слушаем Моцарта. За ужином
Филипп схватил руку Элизы и тут же выпустил, но и этого секундного прикосновения оказалось достаточно, чтобы ее сердце забилось быстрее. Понимал ли он, что делает с ней?
–
Филипп поддержал перемену предмета разговора.
– Этот Теодор Вальтерс, – сказал он, – в самом деле превосходный пианист и вдобавок просто симпатичный малый. Сегодня днем я с ним познакомился и слушал, как он упражняется.
Появление молодого музыканта прервало эту беседу. В отличие от Паганини, дававшего концерт в том же зале четырьмя неделями ранее, Вальтерс не только не опоздал, но даже вышел к публике немного раньше назначенного времени. Приветливо улыбнулся всем собравшимся, кивнул Филиппу, как своему знакомцу, поблагодарил город за приглашение и радушный прием, после чего сел за рояль.
Элиза нетерпеливо вытянула шею. Этот юноша (он казался не старше ее самой) брал уроки у Карла Черни, ученика великого Бетховена, и, вероятно, даже лично встречался с последним.
Еще раз улыбнувшись публике, Вальтерс поднял руки над клавишами и заиграл. Элиза закрыла глаза. Соната была знакома ей от первой до последней ноты: два года назад она сама разучила это сочинение и теперь с большим удовольствием прослеживала те бесчисленные нюансы, что обнаруживались в нем благодаря мастерству Теодора Вальтерса.
Впрочем, не только звуки музыки волновали кровь Элизы в эти минуты. Даже не прикасаясь к Филиппу, она постоянно ощущала его близость. Казалось, будто малейшее его движение порождает колебания воздуха, которые щекочут ее кожу, как крылья бабочки.
Но вот соната отзвучала. Раздались рукоплескания. Элиза открыла глаза. Пианист, поклонившись, объявил, что теперь исполнит «несколько чудесных миниатюр».
– Тебе нравится? – прошептал Филипп.
Кивнув, Элиза вынула из ридикюля белый кружевной веер и несколько раз взмахнула им, прежде чем опять сложить. Зазвучало следующее произведение – легкое изящное рондо. Элиза не спрятала веер, а продолжила держать его в руке – так что кончик касался ноги Филиппа. Он не изменился в лице, но она знала: ее намек понят.
За рондо последовали менуэт, маленькая жига и еще один менуэт. Затем концерт подошел к концу: зрители громко зааплодировали, пианист стал кланяться. Устроитель, мсье Шабер, вышел вперед, намереваясь поблагодарить публику за внимание и со всеми проститься, но молодой музыкант поднял руку, останавливая его.
– Невзирая на то, что сегодняшний вечер был посвящен гению Вольфганга Амадея Моцарта, – произнес Теодор Вальтерс, – я не могу отказать себе в удовольствии вспомнить другого композитора, чья музыка особенно близка мне. Три года назад он скончался, до того я успел лишь однажды лично встретиться с ним. Но его творения всегда со мною. – Сердце Элизы забилось быстрее. Пианист закончил свою маленькую речь: – Я говорю о Людвиге ван Бетховене. Одним из его произведений я и хотел бы завершить этот концерт. Доброй ночи!
Внезапно взглянув на Элизу так, будто он ее знал, Вальтерс снова сел за рояль. Прежде чем он успел коснуться клавиш, она поняла, что он сейчас заиграет. Фортепьянную пьесу ля минор.
«К Элизе».
Глава 46
Глава 46
Слушая восхитительную музыку и исподволь любуясь Элизой, с наслаждением впитывающей каждый звук, Филипп испытывал такое волнение, что после концерта ему пришлось несколько раз кашлянуть, чтобы вернуть себе собственный голос. Пока он сидел подле Элизы, его бедро то и дело ощущало прикосновение ее веера, которым она столько раз дотрагивалась до своих губ, и от этой тайной ласки ему отнюдь не становилось легче.
– Тебе понравилось? – тихо спросил он, когда они поднялись с мест.
Элиза поглядела на него и кивнула. Ее глаза сияли. Казалось, она хочет сказать еще что-то, но тут семейство фон Фрайбергов окружили знакомые. Говорить без помех было уже нельзя. Пришло время покинуть курзал.
– Я устал, пойду домой. Ты тоже? – спросил Филипп, обращаясь к Францу.
Тот подмигнул ему.
– Нет, дружище, у меня рандеву с прекрасной Эмми.
Графское семейство еще беседовало с фон Кребернами и другими знакомыми, а Филипп уже направлялся быстрым шагом к дому, где провел почти семь недель в качестве гостя. Вернется ли он сюда когда-нибудь? Едва ли. Да и зачем? Элиза скоро отдаст руку другому, более достойному мужчине. Ему, Филиппу, ни к чему это видеть.
Он почему-то чувствовал себя обессиленным и решил лечь в постель, не дожидаясь возвращения хозяев. Сегодня он уже вряд ли мог быть для них приятным собеседником.
В голове его по-прежнему звучала фортепьянная пьеса, завершившая концерт, а под сомкнутыми веками ему виделись теплые карие глаза и улыбка Элизы.
* * *
Посреди ночи Филипп вдруг проснулся. В комнате было так темно, что он не мог разглядеть стрелку карманных часов, лежавших на туалетном столике. Но у него имелось водородное огниво Деберейнера, и при помощи этого новомодного приспособления он зажег свечу.
Оказалось, еще не так поздно, как он предполагал: даже полночь еще не наступила. В доме было тихо: и хозяева, и слуги спали. Но с Филиппа вдруг слетели и сон, и усталость. Он поднялся и подошел к окну. Ни луны, ни звезд. Значит, небо затянуто облаками. Где-то вдали прокричал сыч, затем послышались вопли двух дерущихся котов.
Филипп понял, что уснуть теперь будет непросто. Вероятно, ему помог бы глоток красного вина? Бутылка, стоявшая на низком шкапчике в углу комнаты, была пуста, но, как гость этого дома и друг Франца, в чьем обществе ему не раз доводилось возвращаться сюда за полночь, он знал, где здесь хранится вино. Впрочем, грабить графский погребок было не обязательно. На кухне наверняка осталась початая бутылка.
Сунув ноги в домашние туфли, Филипп накинул шлафрок, а ночной колпак, подумав, снял. Что, если кто-нибудь встретится ему на лестнице и увидит на нем столь интимный предмет гардероба?
Со свечой в руке он бесшумно спустился по лестнице. Из-под двери кухни сочился слабый свет. Там кто-то был. Филипп удивился, но не слишком: наверное, Франц тоже зашел глотнуть чего-нибудь на сон грядущий. Что ж, тем лучше. Сейчас они вместе разопьют бутылочку – почти уверенный в этом, Филипп тихо вошел и замер. Не Франц сидел за столом над чашкой, от которой исходил аромат перечной мяты.
Это была Элиза.
Она повернула голову и улыбнулась.
– Тебе тоже не спится? – Этот вопрос прозвучал так просто, будто их встреча наедине посреди ночи была чем-то само собой разумеющимся.
– Я спал, но проснулся.
– А я не смогла уснуть. Хочешь тоже мятного чаю?
– Вообще-то я думал выпить бокал красного вина, но можно и чаю. Почему бы нет?
Филипп сел напротив Элизы. Она встала, подошла к буфету и наполнила еще одну чашку, с которой затем вернулась к столу.
– Сахару положить?