Прощение не для него. Оно для меня. Это мой шанс снова стать свободной. Пока я держу в сердце эту обиду, эту боль, я всё ещё его пленница. Я всё ещё та девушка, которой воспользовались. Но если я разожму кулак и выпущу раскаленный камень, он перестанет жечь мне ладонь. Так же и с обидой. Я отпущу ее и смогу идти дальше. Не потому, что Семён этого заслужил. А потому что я заслуживаю мира.

Смотрю на Сэма, и принимаю ещё одно важное решение в своей жизни:

— Я тебя прощаю, Семён, — произношу вслух.

Он вздрагивает, поднимает на меня взгляд, полный непонимания.

— Твоя совесть может спать спокойно. Я больше не злюсь на тебя, — как всегда, честно продолжаю я. Делаю небольшую паузу, глядя ему прямо в глаза, и заканчиваю наш разговор: — Прощай.

Он открывает рот, хочет что-то сказать, но слова застревают у него в горле. В его глазах читается не облегчение, а новая, ещё более глубокая боль. Я мягко закрываю дверь, прислоняюсь к ней лбом. Одну секунду. Две. Потом смахиваю с ресниц единственную предательскую слезу и уверенно шагаю в комнату.

Быстро собираю в рюкзак вещи на пару дней. Вызываю такси.

Спускаюсь на улицу. Семён сидит на скамейке, сжав голову руками. Прохожу мимо, открываю дверь машины, сажусь.

Такси трогается, я поворачиваю голову к окну. Сэм смотрит мне вслед. Его фигура на пустой улице кажется такой одинокой и потерянной…

— Прощай, — тихо повторяю я про себя и отворачиваюсь, глядя только на дорогу перед собой.

Глава 29. Юми

Глава 29. Юми

Такси въезжает на территорию поселка, и пейзаж за окном преображается. Высокие, стройные сосны встают по сторонам дороги как молчаливая стража. Машина останавливается у ворот особняка Мирона и моей сестры. Поблагодарив водителя, тихой тенью выскальзываю из салона и чувствую, как прохладный загородный воздух обжигает щеки. Вдыхаю полной грудью ароматы хвои и сырой земли. Здесь тихо. Ни грохота машин, ни городского гула, только шелест лиственных деревьев и пение какой-то невидимой птицы.

Дом сестры тонет в зелени. Едва я подхожу к двери, как на меня обрушивается визжащий комок счастья — моя старшая племянница.

— Юми! — визжит она, неправильно делая ударение на звук «и», и врезается мне в ноги. Обнимает, словно мы не виделись пару жизней. Задирает голову, её хвостики прыгают из стороны в сторону, а она хохочет.

— Привет, маленькая проказница, — подхватываю ее на руки. Она тут же обнимает меня за шею и мило прижимается пухлой щечкой к моей щеке.

— Б-р-р-р, холодно, — морщит носик и начинает растирать мои щеки ладонями, пытаясь согреть.

— Ты такая большая стала, — улыбаюсь малышке.

— Я расту, — важно подтверждает она.

Спускаю ее на пол и встречаюсь с немного усталым, но полным нежности взглядом старшей сестры.

— Как же я рада тебя видеть, — говорит Лия, и в ее тоне я улавливаю беспокойство, которое она старательно скрывает.

— Соскучилась по вам, — целуя ее в щёку.

Я не собираюсь жаловаться на Семёна, да и в целом говорить о случившемся. Сюда я приехала, чтобы получить немного семейного тепла, надышаться им, согреться. А сестра сжимает меня в объятьях чуть крепче, словно и без моих рассказов все понимает.

— Располагайся, скоро Мир с работы вернется, будем ужинать. Но если ты голодная…

— Нет, — успокаиваю ее. — Не волнуйся, ладно? Я хочу поесть вместе со всеми.

— Хорошо, тогда устраивайся, а я закончу на кухне.

— А самый маленький где? Спит? — решаю уточнить у Лии, чтобы случайно не разбудить младшего племянника.

— Он с няней, не беспокойся. Не знаю, что делала бы без нее, — чуть виновато признается сестра.

— Ты лучшая мама на свете, — подмигиваю ей и иду на второй этаж, в отведенную для меня комнату.

Не задерживаюсь в ней. Переодеваюсь и спускаюсь, чтобы помочь Лие. Беру на себя племянницу. Она тащит ко мне всех своих кукол и тараторит почти без умолку, рассказывая, кто есть кто, а потом няня спускается с малышом, и я забираю его к себе, чтобы немного понянчить.

В какой-то момент племяшка увлекается игрой, забыв о моем существовании, и я выхожу на крыльцо. От высоких стволов деревьев в мою сторону мечется крупная черная тень. Глаза взрослого добермана сверкают в темноте. Он подбегает ближе и плюхается на задницу как щенок.

— И тебе привет, — присев на корточки, улыбаюсь псу.

Внутри что-то сжимается. Это отголоски прошлых чувств. Я вспоминаю, как ещё в старом доме стояла у окна и смотрела на то, как Демьян возится с этим псом. У них всегда была особенная связь, и эта собака по-настоящему предана только одному хозяину. А ко мне он настороженно подходит немного ближе и вытягивает вперед морду, позволяя почесать себе нос.

Ворота отъезжают в сторону. Я наблюдаю за тем, как шурша шинами по гравийке, во двор въезжает автомобиль Мирона.

— У нас гости. Здравствуй, — подходит и здоровается он.

— Здравствуй, — с уважением чуть склоняю голову в знак ответного приветствия.

— Лия не говорила, что ты приедешь.

— Она не знала. Я не помешаю? Я ненадолго.

— Хоть навсегда, — посмеивается Мир. — Здесь твоя семья.

А примерно через час вся эта семья устраивается за кухонным столом. Дети шумят, Мир с невозмутимым лицом ест свой ужин, а Лия то и дело поглядывает на меня.

— Все хорошо, — успокаиваю сестру.

— Уверена? — не верит она.

— Абсолютно.

Лия кивает, не настаивая.

После ужина помогаю ей убрать со стола и вымыть посуду, укладываю спать племянницу и ухожу к себе. Уснуть только не получается. Полежав некоторое время, подхожу к окну и долго смотрю на улицу. Там тени высоких деревьев освещает неполная луна. Небо усеяно звездами. Наверняка где-то в траве копошится ежик, выискивая место для зимовки. Умиротворение. Вот, что я здесь чувствую.

Спускаюсь в гостиную, укутываюсь в мягкий плед и сажусь на диван перед камином. Огонь пляшет, облизывая горячими языками поленья. Я пью чай и просто смотрю на них, пока сознание не начинает медленно уплывать. Засыпаю под утро, прямо здесь, под мерный треск догорающего дерева.

Просыпаюсь с удивительным ощущением, что я выспалась, хотя, если судить по серости за окном и тишине в доме, проспала я часа два от силы.

Быстро собираюсь и выхожу в лес. Утро прохладное, сырое. Воздух сейчас пахнет сладостью прелых листьев, терпкой хвоей и чем-то неуловимо свежим. Небо, просвечивающее сквозь макушки сосен, кажется бесконечно высоким.

Я бреду по тропинкам, слушая, как хрустит под ногами прошлогодняя хвоя. Птицы устраивают перекличку. В моей голове никаких мыслей, только звуки, запахи, ощущение прохлады на коже.

Дохожу до озера. Вода неподвижная, темная, как полированный обсидиан, в ней отражается бледное утреннее небо. Сижу на берегу и смотрю на этот покой, пока не начинаю замерзать. Холод проникает сквозь куртку, и я понимаю, что пора возвращаться.

У дома неожиданно сталкиваюсь с Лясей. Она поправляет лямку рюкзака на своем плече и крепко держит ручки наполненного чем-то пакета.

— Юми! — её лицо озаряется улыбкой. — Не знала, что ты тоже здесь. Как дела?

— Я рада тебя видеть. У меня все нормально, — отвечаю Лясе. — Я здесь ненадолго, вечером возвращаюсь в город. — И мы договариваемся с ней встретиться позже.

За завтраком собирается вся семья. Шумно, весело. Мирон пытается накормить младшего кашей, а тот упрямо отворачивается, и в этот момент у Мирона звонит телефон. Он отходит в сторону, чтобы ответить, но я все равно невольно слышу обрывки фраз:

— Что?… Отчислили? Стеклова? Ты ничего не путаешь?.. — его голос становится серьёзнее. Пауза. — С ума сойти… Жаль. Очень жаль. Перспективный был пацаненок…

Мир на секунду замирает. Воздух уходит из легких.

«Стеклова. Отчислили.» — эхом звучит в моей голове, а перед глазами его лицо.

Мирон возвращается к столу, что-то говорит Лие о делах, но я уже не слышу. Во рту пересыхает. Напоминаю себе, что отпустила Сэма. Простила, и решила двигаться дальше. Почему же сейчас внутри все сжимается в тугой, тревожный узел? Почему мне… жаль?

Искренне переживаю за Семёна, он всё ещё близок мне, я фантомно проецирую его эмоции. Слишком сильный удар, и я ни капли не злорадствую, скорее сопереживаю по-человечески. Он жил и дышал военным училищем, мечтал дослужиться до высокого звания, чтобы отец гордился, а теперь…

Доедаю свой завтрак, больше не чувствуя вкуса. Благодарю всех и предупреждаю, что встречусь с Лясей.

Иду к дому родителей Егора. Через несколько минут выходит его жена, и мы отправляемся на прогулку по поселку.

— Егор мне сказал, в училище был скандал с участием Демьяна и Семёна, — тихо говорит Ляся. — Дядя Мирон не стал вмешиваться, и теперь, кажется, кого-то из парней отчислят, или даже обоих.

Я молча киваю. Разговор не клеится, потому что мои мысли снова где-то далеко, и перед Лясей неловко, но она меня понимает лучше всех, наверное, из тех девочек, с кем я знакома, поэтому не лезет в душу, не дает советов.

Мы возвращаемся к нашим домам, тепло прощаемся, а вечером я сажусь в такси и возвращаюсь в город.

Поднимаюсь к своей квартире и спотыкаюсь на ровном месте, увидев небольшой букет, торчащий из дверной ручки. Белые ромашки и веточки гипсофилы. Те самые, что Семён дарил мне во время одной из наших первых прогулок.

Удивительно, он помнит….

Я беру свежие цветы в руки. Они пахнут холодом и легкой горьковатой свежестью. Захожу в квартиру, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Держу в руках эти ромашки и понимаю, что лед внутри дал первую, едва заметную трещину. Не от боли. От чего-то другого. От той самой жалости, что родилась сегодня утром. И от осознания, что какая-то часть нашей истории, самая светлая и самая страшная, теперь окончательно закрыта.