Глава 30. Семён

Глава 30. Семён

Мир сузился до точки вдали, где растворились красные огни задних фонарей. Машина, увозившая Юми, давно скрылась за поворотом, а я всё ещё сижу на этой проклятой лавке, впившись взглядом в пустоту. Голова тяжело падает на ладони, пальцы впиваются в виски, причиняя боль. Но физическая боль ничто по сравнению с той пустотой, что разрывает меня изнутри. Хочется, чтобы все происходящее было дурным сном. Сейчас я проснусь в своей комнате, в поту, с бешено колотящимся сердцем, но будет возможность все исправить. Точнее не разрушить…

Но нет. Это не сон. Это реальность, которую я сам и выстроил, кирпичик за кирпичиком, своим эгоизмом и проклятыми эмоциями, которые так и не научился контролировать. И теперь эта реальность обрушилась гранитной плитой, похоронив меня под обломками.

Слова Юми эхом отдаются в грудной клетке, сливаются с ритмом моего сердца, которое молотит вхолостую, как разболтанный мотор. «Простила». «Прощай». Два слова, которые добили меня окончательно. Она простила. Значит, поняла. Значит, ей было так же больно. Но она ушла. Навсегда. И в этом «навсегда» для меня теперь заключен весь смысл слова «отчаяние».

Больно. До тошноты, до спазмов в горле. Хочется поднять голову и завыть, как раненый зверь, чтобы этот вой разорвал тишину внутри. Хочется крушить все вокруг, бить кулаками по стенам, лишь бы заглушить это пекло в душе, но я лишь упрямо сижу, вжавшись в лавку, и смотрю в никуда. Туда, где нас больше нет.

В кармане вибрирует телефон, достаю не глядя и подношу к уху. Палец сам находит кнопку ответа.

— Слушаю, — мой голос чужой, ровный и пустой.

— Семён, ты где? — динамик взрывается рычанием отчима.

— Не важно, — бросаю я, глядя на асфальт, по которому стекают первые капли дождя.

— Если ты не появишься в ближайшее время то…. - он не договаривает, но я знаю это «то».

— Не появлюсь, — все так же монотонно.

Мне плевать. Плевать на его злость, на его угрозы. Внутри такое адское пекло, что даже новый армагеддон кажется мелкой неприятностью. А слова отчима лишь подливают масла в огонь, от которого я и так уже весь полыхаю.

— Сема, это залет, — почти кричит он в трубку. — Тебя отчислят!

— Плевать, — говорю я и сбрасываю вызов.

Телефон затихает. Тишина снова накатывает, густая и тяжелая. Отчисление? Да пусть хоть весь мир рухнет. Раньше была цель, был стержень. Теперь ничего не осталось. Все растворилось в ее глазах, полных слез и разочарования.

Я сижу ещё, не знаю, сколько. Час? Два? Время потеряло смысл, как и все вокруг. Поднимаюсь с лавки, и иду сам не знаю куда, все равно. Небо, до этого хмурое, теперь разрывается сплошной стеной дождя. Ветер, противный и цепкий, пробирается под мокрую кофту и пробирает до самых костей. Ледяные капли стекают по лицу, смешиваясь с чем-то соленым, но я ничего не чувствую. Ни холода, ни влаги. Я пустой сосуд, в котором бушует только боль.

Ноги сами несут меня по знакомым улицам. Я не выбираю путь. Нет конечной точки. Нигде мне не будет хорошо. Нигде не будет того, чего хочется. Все, что было хорошего, все, что имело смысл, сконцентрировалось в одной-единственной девчонке, которая теперь ненавидит мое существование. И которая… больше не моя.

Останавливаюсь, только когда оказываюсь у знакомого подъезда. Здесь живет Стас. Единственный, кто, возможно, не станет тыкать в меня пальцем и читать мораль. Достаю телефон, пальцы сами находят номер в записной книжке.

— Сэм? — раздается в динамике удивленный голос. — Ты каким ветром?

— Ты дома? — мой голос хрипит. — Я у подъезда. Можно поднимусь?

— Давай, жду.

Минута, и я уже стучу в его дверь. Стас открывает, и на его лице сразу же появляется тревога.

— Ты почему не на учебе? — спрашивает с порога, пропуская меня в квартиру.

— Потому что я идиот… — выдавливаю я, отводя взгляд. Мне стыдно. Стыдно за свое состояние, за свою слабость. Но сил скрываться не осталось.

— А подробнее, — Стас берет меня за затылок, заставляя посмотреть на него. Его взгляд жесткий, но не осуждающий. — Что случилось? На тебе лица нет.

И тут что-то обрывается внутри. Стена, за которой я пытался спрятать всю эту боль, рушится.

— Я сделал все, как ты говорил! — вырывается у меня, голос срывается на крик. — Я был честным с ней! Я не врал! Но потом… — отшатываюсь от него, упираюсь лбом в прохладную стену в прихожей и с силой бью по ней кулаком. Раз. Другой. Пока рука не немеет, и боль в костяшках не становится единственным, что я могу осознать. — Потом я все испортил!

— Я так понимаю, с девушкой что-то, — констатирует Стас, не удивляясь.

— Я ее потерял… — шепчу я, прижимаясь горящим лбом к шершавой поверхности обоев. — Навсегда потерял.

— Сэм, успокойся и объясни нормально!

Он оттаскивает меня от стены, силой ведет в кухню, усаживает на стул и ставит передо мной кружку с чаем. Пар от нее кажется мне дымом от пожарища, что осталось от моей жизни.

— Рассказывай.

И я сдаюсь. Говорю, глядя куда-то сквозь него, сквозь стены, в ту точку, где осталась моя прежняя жизнь. Голос прерывистый, тихий. Я рассказываю о Юми. О том, как все начиналось. О том, как я, на эмоциях наломал дров и поступил с ней подло. О ее глазах, когда она все поняла. О ее «простила» и «прощай». И о том, что теперь впереди ровная, серая стена. Никаких перспектив.

Стас молча слушает, не перебивая. Когда я заканчиваю, он тяжело вздыхает.

— А сам-то ты чего хочешь?

— Сдохнуть, — отвечаю не задумываясь, и моя голова падает на предплечья, скрещённые на столе.

— Ну нет, брат. Это совсем не то.

— Я, блядь, ничего не хочу без нее, — глухо говорю в стол. И это правда. Вся вселенная сузилась до одного человека, которого больше нет рядом.

— Ясно. Иди поспи. Ты вымотан. А когда проснешься, поговорим.

Я не сопротивляюсь. Позволяю другу стянуть с меня мокрую, холодную кофту. Позволяю отвести себя в комнату и уложить на диван. Даже закрываю глаза, исполняя формальность. Но сна нет. За веками та же пустота, тот же ад. Ничего больше нет. Все потеряло гребанный смысл.

Сколько я так лежал? Час? Три? Десять? Не знаю. Время заело, заклинило в одной точке, в моменте, когда машина Юми скрылась из виду. Я больше не ощущаю его, ни одной секунды, зато снова и снова перемалываю все произошедшее, ищу роковой поворот, где можно было все исправить. Но не нахожу. Такое не прощают. Я бы на ее месте не простил. А Юми… она оказалась выше, чище, лучше. Она простила, и… отпустила. Но от этого не просто больно, от этого невозможно дышать.

— Ты как? — в комнату бесшумно входит Стас.

— Никак… — мой голос едва слышен и совершенно безэмоционален.

— Прости, я должен был… — начинает он, но его слова обрывает звук открывающейся входной двери.

В комнату, не снимая уличной обуви, врывается отчим. Его лицо бледное, глаза полны не злости, а настоящей, животной тревоги.

— Семён! — он тяжело дышит. — Что ж ты творишь!

И прежде, чем я успеваю что-то понять или сказать, падает на колени перед диваном и буквально сгребает меня в объятия. Крепкие, неожиданно сильные. От этого жеста, от этой простой, необъяснимой человеческой теплоты, та стена, что держала во мне всю боль, окончательно рушится.

Глава 31. Семён

Глава 31. Семён

Жест отчима выбивает из меня последний воздух. Я ждал крика, упреков, молчаливого презрения. Все, что угодно, но только не… этих сильных, грубых рук, которые держат меня так крепко, будто боятся, что я рассыплюсь. Не этого запаха дождя, сигарет и дорогого парфюма, который всегда был частью него. Камень вины, тяжелый и холодный, падает куда-то в самое нутро, проламывая ледяную скорлупу отчаяния.

— Пап.… - хрипло вырывается у меня, и голос срывается. Во мне все сопротивляется, и жалость к себе, и злость, и этот всепоглощающий стыд. — Мне так стыдно…

Он не отпускает, лишь похлопывает меня по спине, по-медвежьи неуклюже. Мне кажется, ещё никогда он не обнимал меня так.

— Я не оправдал твоих ожиданий… — давлю из себя, чувствуя, как горит лицо. — Я поступил подло. Совсем не так, как ты меня учил. Как мужчина… я не состоялся.

Отчим медленно отстраняется, держа меня за плечи. Его глаза, обычно строгие, сейчас усталые и глубокие. Передо мной не генерал Грибанов, а отец и от этого что-то отогревается в груди.

— Слушай меня, Семён, и запомни раз и навсегда, — его голос тихий, но строгий. — Что бы ни случилось, что бы ты ни натворил, ты все равно останешься моим сыном и я буду любить тебя всегда. Не за твои победы, а за то, что ты просто есть. Понимаешь?

Я не могу выдержать его взгляд и опускаю голову. Он поднимает мой подбородок.

— Настоящий мужчина не тот, кто не ошибается. Таких не бывает. Настоящий мужчин тот, кто, споткнувшись, не ползет на коленях, а находит в себе силы подняться, отряхнуться и исправить то, что наломал, — его голос звучит ровно, но задевает за живое. — Стыдно? Отлично. Значит, совесть есть, значит, ты человек, а не бездушная машина. Теперь вопрос: что ты будешь делать с этим стыдом? Дашь ему себя сожрать или используешь как топливо, чтобы все исправить?

Его слова падают на благодатную почву. Впервые за эти бесконечные часы в груди что-то шевельнулось. Не надежда ещё, нет. Но… вызов самому себе. Взгляд скользит по моей избитой руке, которой я лупил по стене. Бессильная ярость — это путь в никуда.