– Мы не близнецы, – глупо пошутил я, не зная, что еще ответить.

– Митя, иди сюда, – неожиданно позвала она требовательным тоном.

– Что такое? – Возле нее чуть ли не в ту же секунду возник брат.

– Встань рядом с Яном, я хочу вас сфотографировать.

Мы с Митей переглянулись.

– Зачем? – не понял он.

– Хочу сделать фото «найди десять отличий».

– Ну понятно, что отличия очевидны, – рассмеялся брат. – Ян вон вырядился, как на свадьбу, а я по-простому, по-домашнему.

– Дело не в одежде, – серьезно сказала Кулешова. – Ну, давай же!

Митя подошел ко мне и обнял за плечо, позируя. Я нехотя улыбнулся.

– Отлично! – Кулешова сделала пару снимков, а потом в мгновение ока оказалась между нами. – А теперь со мной.

Вытянув руку с телефоном, она сделала селфи и удовлетворенно принялась просматривать снимки:

– Класс! Как подписать? Я и черти? Или просто черти?

Я ушел, испытывая чувство неловкости за Митину подругу, но его, похоже, все устраивало. Кулешова все равно никогда не найдет различия между нами, потому что их нужно искать не на лицах.

Глава 19

Глава 19

Следующие пять дней, казалось, происходило нечто сказочное. Я буквально поселился у Наташи, только, в отличие от Евы, разрешения на это не спрашивал, с трудом заставляя себя возвращаться домой к десяти и мучительно дожидаясь утреннего сообщения о том, что они проснулись.

Главным моим козырем стала, конечно же, готовка. Я просто из кожи лез вон, развлекая девчонок и напрашиваясь на комплименты. Ева предложила посвящать каждый день какой-нибудь традиционной кухне: итальянской, бразильской, греческой, и мы с Наташей готовили всевозможные непроверенные блюда по рецептам из интернета, а Ева записывала видео так, словно то, как я поучаю Наташу, – это кулинарный блог.

То была первая ролевая игра, которая мне по-настоящему пришлась по душе, но не только потому, что ее придумала Ева. В этой игре я мог оставаться собой, никого не изображая и никому не подыгрывая, будто верю в то, во что не верю. Наташа же блистала своими актерскими способностями. Ей очень нравилось, когда ее снимают, и она с удовольствием позировала на камеру, вооружившись половником, скалкой или шеф-ножом.

Специально для нее я купил такой же черный поварской фартук с карманами, как у меня, только на четыре размера меньше, и картинка стала еще эстетичнее.

За эти дни я приготовил столько, сколько не готовил, наверное, за всю свою жизнь. Наташин холодильник ломился от контейнеров с недоеденной едой и ожидающих своей очереди продуктов.

Первое время Ева пыталась считать калории, но в таком случае ассортимент возможных блюд значительно сокращался, а суммы в чеках существенно увеличивались. Тогда Наташа сказала, что нужно не снижать калории, а тратить их. И девчонки стали устраивать ежевечерние танцы, в которых я иногда участвовал в качестве статиста, но с гораздо большим удовольствием наблюдал за ними.

То, что мне нравится Ева, я не скрывал, используя любую возможность, чтобы сблизиться с ней. И когда Наташа выходила в другую комнату, оставляя нас наедине, всякий раз испытывал волнение, представляя, что вот-вот поцелую Еву.

Мои поползновения она не поощряла, но и не пресекала, постоянно останавливая меня в одном мгновении от поцелуя, а стоило мне забыться, как с осуждением отстранялась и шутливо укоряла: «Не будь маленьким, Ян». И хотя я понимал, что она подкалывает, меня словно холодным душем окатывало. Я сразу представлял себе гормонально нестабильного Митю с его стремлением обладать всеми девчонками в округе, включая глупую Кулешову, и жестко одергивал себя – ведь я был разумным и надеялся заслужить любовь Евы другими способами.

Наташе нравился я. Чуть позже она даже призналась, что так быстро предложила Еве остаться у нее от испуга, как бы я не перестал к ней приезжать.

Только она ошибалась. Раз я дал слово, то приезжал бы, несмотря ни на что.

Кроме того, она мне тоже нравилась – не так, как Ева, но в качестве хорошего друга точно.

В Наташе я находил то, что мне сильнее всего импонировало в людях, – бесхитростность и подкупающую простоту, а ее симпатия ко мне умиляла. В ней не было ни деланого кокетства, ни жеманства, ни агрессивной настойчивости, как, например, у Инны. Наташа проявляла свои чувства с той непосредственной доверчивостью, которая характерна для людей, не имевших горького опыта безответной любви, а возможно, никогда и не любивших по-настоящему.

Впрочем, я не был уверен, что и сам когда-либо любил по-настоящему, если только Еву.

Мне нравилось спорить с Наташей о какой-нибудь ерунде вроде гибели человечества от чистого воздуха. Наташа собиралась поступать в Менделеевку на экологию и высокопарно заявила о намерениях «спасать мир от грязи». Я ответил, что наши организмы настолько мутировали под влиянием канцерогена и генно-модифицированных продуктов, что отказ от них нас убьет. И мы спорили из-за этого около часа. Я, конечно, немного вредничал, но аргументы приводил убедительные, и Наташа почти сдалась.

Спорила она забавно. Вначале осторожно, словно боясь, как бы я не сбежал, если она будет возражать, но потом увлекалась, входила в азарт, вся загоралась и пылала своей правотой, будто от исхода нашей полемики зависит чья-то жизнь. Речь ее становилась еще более торопливой, голос твердым, а жесты размашистыми. В эти моменты очарование наивной школьницы рассеивалось и на сцену выходила упрямая максималистка с патетическими лозунгами, которых, я не сомневался, она нахваталась из интернета.

Еве нравилась Наташа. Она называла ее «сестренка», заплетала ей косички, расцеловывала в щеки и щекотала, а когда мы выходили в магазин, обязательно брала для Наташи арахис в глазури или карамельный попкорн. Я знал, что девчонки много болтают ночами и делятся не предназначающимися для моих ушей секретами. Ева учила Наташу исполнять танец живота, гадать на кофейной гуще и медитировать, а Наташа рассказывала ей свои сны, рисовала на ее теле цветы фломастерами для боди-арта и подарила двух гномов из коллекции.

Как-то раз во время одного из наших с Евой походов в магазин я раскрыл холодильник с мороженым, наклонился, чтобы достать шоколадное, и тут вдруг Ева внезапно обняла меня со спины и прижалась щекой.

– Ты чего? – удивился я.

– Просто захотелось, – прошептала она. – Очень сильно захотелось.

– Неожиданно.

Мне бы стоило выпрямиться, повернуться и обнять ее, но я был уверен: если я так сделаю, она снова сбежит.

Рука в морозилке заледенела, но в груди разлилось невероятное тепло нежности, и я даже задержал дыхание, надеясь вместе с ним удержать и Еву. Но этот ее неожиданный порыв продлился всего несколько секунд, потом она рассмеялась и потянула меня на кассу.

– Что это было? – посмеиваясь, спросил я, когда мы уже стояли в очереди.

– Не знаю. Просто. Извини. – Она выглядела смущенной, словно совершила что‑то стыдное. – Иногда у меня такое бывает.

– Какое «такое»? – Я поймал ее руку и сцепил наши пальцы, но она аккуратно высвободилась.

– Не спрашивай, пожалуйста.

– Почему?

Приподнявшись на цыпочки, она прильнула губами к моему уху:

– Иначе я заплачу, а я ненавижу плакать.

Был еще странный случай, когда, шинкуя лук, я порезался и пошла кровь. Заметив это, Ева разволновалась и принялась меня успокаивать, словно я ребенок и боюсь вида крови. Потом, правда, оправдываясь, она пояснила, что повела себя так по привычке, поскольку ее брат всегда ждет от нее утешений.

Но зато она сдержала свое обещание и читала нам с Наташей вслух. Я бы предпочел, чтобы Ева читала только мне, но Наташа почти никогда не оставляла нас вдвоем.

Мы слушали Криса Айзека и Плазму, жгли ароматические масла из чемодана Евы, который я привез от Рины, обсуждали «Алхимика», «Волхва», «Облачный атлас» и Исигуро, а на Рождество Ева решила устроить гадания.

В ту ночь я остался у них.

Мы запекли утку с апельсинами в медовом маринаде и приготовили сладкий плов с изюмом и курагой, а на десерт затеяли шоколадное фондю и глинтвейн.

Наташа накрыла стол белой скатертью, достала хрустальные бокалы и фарфоровую посуду, Ева расставила везде свечи.

За окном валил снег, на плазменной панели на стене крутились музыкальные клипы, девчонки нарядились в платья: Наташа – в темно-синее, в котором приходила к нам на Новый год, Ева – в золотистое и тонкое, как туника, превратившее ее в лесную нимфу.

Мне с детства нравился январь. Месяц, в котором звучало мое имя, не мог быть плохим. Но этот январь совершенно точно стал лучшим в моей жизни.

За ужином обе девушки болтали не останавливаясь. Наташа смешила историями о том, как в детстве обожала «играть роли» и могла целый день прожить в образе диснеевской русалочки, феи Винкс, Гермионы или Маленькой разбойницы из Снежной королевы, и когда папа ее утром будил, то обязательно спрашивал, с кем разговаривает. А мама его за это ругала и говорила, что он провоцирует психические отклонения дочери. Учительница тоже была недовольна, потому что когда Наташа была Русалочкой, то молчала, как рыба, а становясь Маленькой разбойницей, сыпала проклятиями и норовила всеми командовать. Зато Гермиона всегда тянула руку и выполняла уроки на отлично.

– Когда перестаешь быть собой, – сказала Наташа, – то можешь позволить себе что угодно. К примеру, если ты скромный и стеснительный человек, но представляешь, будто играешь роль уверенного в себе, то станешь держаться достойно и решительно, и никто даже не заподозрит, что тот ты, который на самом деле ты, на подобное не способен.