— Тихо, — прошептал он, его голос прозвучал глухо и срываясь. Он гладил её по спине, по волосам, беспомощно пытаясь успокоить эту бурю. — Тихо, солнце. Всё уже позади.

— Нет! — она отчаянно потрясла головой, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Ничего не позади! Я сломала нас… я сломала тебя…

— Ты ничего не сломала, — он сказал твёрже. — Мы просто… заблудились. Но, кажется, начинаем находить дорогу.

Она всхлипнула и наконец подняла на него заплаканное, распухшее лицо. Её глаза были огромными, полными боли, раскаяния и чего-то ещё, чего он не видел в них очень давно — безусловной, детской надежды.

— Ты простишь меня? — прошептала она, и в этом вопросе был слышен страх всей её жизни.

Адам смотрел на неё — на эту сильную, надменную, невыносимую женщину, которая сейчас была разбита и беззащитна в его объятиях, словно ребёнок. И он понял, что никакого прощения не нужно. Потому что ненавидеть её было так же невозможно, как перестать дышать.

Он не ответил словами. Он просто наклонился и очень нежно, почти благоговейно, прикоснулся губами к её мокрым от слёз векам. Потом ко лбу. Это был не поцелуй страсти. Прощение, данное без слов.

Ивелли закрыла глаза. Она снова прижалась к нему, но теперь уже не в отчаянном захвате, а в поиске утешения, тепла, дома.

Они стояли так посреди номера, в луже света от настольной лампы, среди разбросанных рисунков, запечатлевших их боль и их исцеление. Двое бывших врагов, нашедших друг в друге не поле боя, а единственное убежище от бури, которую сами же и создали. И в этом объятии, в этих тихих слезах, начиналось что-то новое. Что-то хрупкое, но настоящее. Начиналось прощение.

Глава 41. Уют

Глава 41. Уют

Тишина, наступившая после бури её слёз, была не пустой, а наполненной. Она была тёплой, густой и сладкой, как свежий мёд. Адам всё ещё держал её, чувствуя, как судорожные вздрагивания в её теле постепенно стихают, сменяясь ровным, глубоким дыханием. Он не отпускал, боясь, что этот хрупкий миг рассыплется, как только он разомкнёт объятия.

«Она здесь, — пронеслось в его голове, ясно и ослепительно. — Она в моих руках. Дышит. И это всё, что имеет значение».

Он медленно, не прекращая её держать, повёл её к небольшому дивану у стены. Они опустились на него, и он снова притянул её к себе, устроив её спиной к своей груди, так чтобы её голова лежала у него на плече. Его руки обвили её талию, прижимая к себе. Он чувствовал каждый её позвонок, каждый вздох. Это было совершенство. Простота этого момента была прекрасней любой картины, которую он когда-либо создавал.

— Никуда не уходи, — тихо прошептал он ей в волосы, и это была уже не просьба, а констатация факта.

— Я никуда не собираюсь, — её голос прозвучал у него над ухом устало, но твёрдо. Она положила свою руку поверх его, сцепив их пальцы.

Они сидели так несколько минут, просто дыша в унисон, слушая, как за окном постукивает по стеклу ночной ветер. Напряжение последних дней, недель, лет — медленно растворялось, уступая место непривычному, почти забытому чувству — безопасности.

— Я скучала по этому, — тихо сказала Ивелли, нарушая тишину. Она не уточняла по чему «по этому». По его объятиям. По тишине между ними, которая не была враждебной. По чувству, что мир на своём месте.

— По чему? — всё же спросил он, желая услышать это вслух.

— По тому, как ты выглядишь, когда творишь, — она повернула голову, чтобы взглянуть на скетчбук, всё ещё лежащий на столе под тусклым светом лампы. — Ты весь уходишь в это. У тебя на лбу появляется вертикальная морщинка, а кончик языка… ты всё ещё высовываешь кончик языка, когда сосредоточен.

Адам рассмеялся, низко и грудного. Он и не подозревал, что она это помнит.

— А я скучал по тому, как ты смеёшься. По-настоящему. Не из вежливости, а так, чтобы глаза исчезали в щёлочки.

Она улыбнулась, прижимаясь затылком к его груди.

— Покажи мне ещё, — попросила она, кивая в сторону блокнота.

Он нехотя отпустил её, чтобы дотянуться до стола, и снова устроил её рядом, положив раскрытый скетчбук им на колени. Под мягким, тёплым светом лампы рисунки выглядели иначе — не как яростные всплески эмоций, а как страницы их обшей, пусть и трудной, истории.

Они листали страницы. Она комментировала их, и её комментарии были уже не колкими, а полными того самого удивления, что он видел в её глазах ранее.

— Боже, я действительно была похожа на разъярённую фурию у гаража, — покачала она головой, глядя на тот набросок.

— Самая прекрасная фурия из всех, что я видел, — парировал он, целуя её в висок.

Она ткнула пальцем в зарисовку с краденным яйцом.

— А здесь ты похож на самого довольного вора в законе.

— Я и был им! Это же наше общее преступление, партнёр.

Они смеялись, вспоминая абсурдные моменты их путешествия. Они говорили. Говорили о мелочах, о воспоминаниях, о том, что было после их расставания, но уже без боли, а с лёгкой, светлой грустью, как о чём-то далёком и чужом. Они навёрстывали два года молчания, и каждый обменённый смех, каждое признание было кирпичиком, из которого они заново строили мост между собой.

Адам слушал её голос, чувствовал тепло её тела и понимал, что это счастье — самое простое и самое сложное, что он когда-либо знал. Оно было в её дыхании на его шее, в доверчивой тяжести её тела в его объятиях, в тихом скрежете угля по бумаге, которое теперь было общим звуком их мира.

И вот, в разгар её тихого рассказа о том, как она пыталась заставить себя выбросить его старую толстовку, он почувствовал, как её речь замедляется, слова становятся более протяжными, а дыхание — более ровным и глубоким. Её голова стала тяжелее на его плече. Она засыпала. Прямо в его объятиях, с полуоткрытым скетчбуком на коленях, под тихий гул ночи за окном.

Он смотрел на неё — на её длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на расслабленные, приоткрытые губы. В её лице не осталось и следа от напряжённости, высокомерия или боли. Только безмятежность и абсолютное доверие.

Ему не хотелось двигаться. Хотелось остаться так навсегда. Но он видел, как она измотана — эмоционально и физически.

Он наклонился и очень нежно, почти неуловимо, прикоснулся губами к её макушке. Её волосы пахли орехом и спокойствием.

— Ив, — тихо позвал он.

Она что-то пробормотала во сне, прижимаясь к нему.

— Пойдём, солнце, тебе нужно спать, — его голос был ласковым, но настойчивым. — В своей кровати. Тебе нужны силы.

Она медленно открыла глаза, в них плавала усталая дымка.

— Я не хочу уходить, — прошептала она, и в её голосе снова послышались нотки той детской незащищённости.

— Я знаю, — он с нежностью провёл рукой по её щеке. — И ты никуда не уходишь. Мы просто откладываем продолжение. Завтра… завтра мы всё решим. Всё обсудим. Обещаю.

Он помог ей подняться с дивана. Она стояла перед ним, сонная и умиротворённая, и он снова притянул её к себе в лёгкое, короткое объятие.

— Спокойной ночи, Ивелли, — сказал он, глядя ей в глаза. — Спи хорошо.

— Спокойной ночи, Адам, — она улыбнулась ему той самой, настоящей улыбкой, от которой щемило сердце. — И… спасибо. За рисунки. И за… всё.

Она повернулась и вышла из номера, оставив дверь приоткрытой. Адам стоял посреди комнаты, и тишина снова обволакивала его, но теперь она была наполнена не болью, а тихим, светлым предвкушением завтрашнего дня. Он посмотрел на свои руки, всё ещё чувствуя на них её тепло, и улыбнулся. Впервые за долгие-долгие два года будущее не пугало его, а манило, как чистый лист бумаги, готовый принять новые, счастливые штрихи.

Глава 42. Сомнения

Глава 42. Сомнения

Адам стоял посреди комнаты, и по его телу разливалось странное, почти непривычное ощущение — лёгкая дрожь не от нервного напряжения, а от переполнявшей его чего-то, что он боялся назвать надеждой. Ему нужно было поделиться этим. Не прокручивать в голове, а выплеснуть наружу, как он выплескивал уголь на бумагу.

Он снова взял телефон. На этот раз его пальцы не дрожали. Он набрал Джейка. Тот ответил почти сразу, голос его был уже без намёка на сон.

— Ну что, генерал? Как результаты разведки? — послышались из трубки его весёлые, но настороженные нотки. Почти сразу же на заднем фоне раздался и встревоженный голос Эммы: «Дай мне трубку! Что случилось?»

Смех, лёгкий и счастливый, вырвался из груди Адама. Он не мог его сдержать.

— Включите громкую связь, — сказал он, опускаясь на диван, который всё ещё хранил тепло Ивелли.

Послышался щелчок.

— Всё в порядке? — тут же выпалила Эмма.

— Не знаю, — честно ответил Адам, и снова рассмеялся, проводя рукой по лицу. — То есть, в порядке. Больше, чем в порядке. Но я… я не понимаю, что делать дальше.

И он рассказал им. Всё. Про её слёзы, про её отчаянные объятия, про признание в том, как она скучала. Про тихие разговоры на диване, про просмотр скетчбука под светом лампы, про то, как она заснула у него на груди, доверчивая и беззащитная, как ребёнок. Он говорил, и в его голосе звучало всё то же изумление, что он чувствовал сам.

— Чёрт возьми, — тихо выдохнул Джейк, когда Адам закончил. — Вы двое… вы как стихийное бедствие. С вами и никакой сериал не нужен!

— Адам, — голос Эммы дрожал от сдерживаемых эмоций. — Это… это чудесно. Я так за вас рада.

— Но что теперь? — спросил Адам, и в его голосе снова прозвучала неуверенность. Он сжал в кулаке край диванной подушки. — Она… она сказала, что скучала. Что ей не хватало меня. Но… — он замолчал, подбирая самые страшные слова. — Но сможет ли она принять меня снова? По-настоящему? Не того успешного блогера, которым я притворяюсь для мира, а того самого парня с краской под ногтями и непрактичными мечтами? Сможет ли она смириться с тем, что я — художник? Что мой доход — это не стабильная зарплата, а ветер, который сегодня есть, а завтра — нет? В прошлый раз она не смогла. Что, если всё повторится? Что, если, когда эмоции улягутся, она снова увидит во мне неудачника?