Он сел за письменный стол у окна, отодвинул тяжёлую лампу с зелёным абажуром и раскрыл блокнот на чистой странице. Белизна бумаги на мгновение ослепила его. Потом он закрыл глаза, позволив образам нахлынуть на него.

И его рука ожила.

Уголь заскрипел, оставляя на бумаге яростные, размашистые штрихи. Он не думал о композиции, о технике. Он выплёскивал. Первым возник образ — не современный, а тот, из прошлого. Ивелли в его студии, с книгой о Модильяни в руках, с сияющими глазами. Он набрасывал её улыбку, растрёпанные ветром волосы, ту самую, что пахла дождём и счастьем.

Потом его рука резко изменила ритм. Штрихи стали резкими, рваными. Он рисовал их у гаража. Два силуэта, застывшие в позах абсолютного противостояния. Он — с рюкзаком, брошенным на асфальт, она — с идеальным чемоданом, готовая швырнуть его в него. Он старался передать не детали лиц, а саму ауру ярости, тот клубящийся между ними гнев, от которого трещал воздух.

Следующий набросок — они в «Бэтмобиле». Он схематично изобразил салон, два профиля, отвернувшиеся друг от друга. И между ними — густая, клубящаяся чернота, в которой угадывались молчаливые крики и невысказанные обиды.

Он листал страницу. Вот она, в закусочной «Хрюшкина Радость», с набитым ртом и попыткой сохранить невозмутимость, но с предательским румянцем удовольствия на щеках. Он нарисовал её с поджатыми губами, но с сияющими глазами.

Вот они на обочине, после её истерики. Он изобразил себя — сидящего на корточках перед ней, его рука на её голове, её фигура — маленький, сжавшийся комок горя и страха. Он старался передать ту хрупкую нежность, что сквозила в его жесте, ту защиту, которую он пытался дать.

Потом — абсурд. Огромная, упитанная лягушка в его руке и она, Ивелли, сидящая в траве с мокрым носом и широко раскрытыми от смеха и непонимания глазами. Он улыбнулся, рисуя этот момент, чувствуя, как тяжёлый камень внутри начинает понемногу крошиться.

И вот они под дубом. Он рисовал тени листьев на её лице, её расслабленную позу, свою руку, касающуюся её щеки. Это был самый детальный, самый любовный набросок. Он вырисовывал каждую ресницу, каждую прядь волос, упавшую на лоб. Он хотел сохранить это выражение — не защищённое, не надменное, а просто живое, умиротворённое и уязвимое.

Он рисовал с одержимостью, забыв о времени, полностью погрузившись в мир линий и теней. Он запечатлевал не просто события, а эмоции — ярость, отчаяние, смех, ту тихую, звенящую надежду, что родилась сегодня. Этот скетчбук становился их общей историей, пересказанной его сердцем.

Он был так поглощён работой, что не услышал тихих шагов в коридоре. Не услышал, как за его дверью кто-то замер в нерешительности. Лёгкий, почти неслышный стук в дверь заставил его вздрогнуть и оторваться от бумаги.

— Войди, — произнёс он хрипло, не оборачиваясь, всё ещё находясь во власти творческого транса.

Дверь скрипнула. Он почувствовал её присутствие, даже не видя. Воздух в номере снова изменился, наполнился знакомым электричеством.

Адам медленно повернулся на стуле.

Ивелли стояла на пороге. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к раскрытому скетчбуку на столе. Она видела себя. Ту, что смеётся с набитым ртом. Ту, что сидит, сжавшись в комок. Ту, что лежит под дубом с беззащитным, умиротворённым лицом.

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её пальцы нервно теребили край шелковой пижамы. Она подошла так близко, что могла разглядеть каждый штрих.

— Что это? — прошептала она, и её голос был тихим, лишённым всякой защиты.

— Наша поездка, — так же тихо ответил он, откладывая угольный карандаш. — Наша… война и перемирие.

Она молча скользнула пальцем по краю страницы с рисунком под дубом, боясь прикоснуться, словно образ мог рассыпаться.

— Я… не думала, что ты всё это видишь именно так, — сказала она, наконец поднимая на него глаза. В них не было ни гнева, ни насмешки. Только глубокая, изумлённая серьёзность.

— А как я должен был это видеть? — он пожал плечами, глядя на свои запыленные углём пальцы. — Как череду неудач? Может быть. Но это также было… самым живым, что происходило со мной за последние два года. Даже когда мы рычали друг на друга как раненые звери. Это было… настоящее.

Ивелли задержала взгляд на наброске их первой ссоры у гаража.

— Ты нарисовал мой чемодан летящим в тебя, — заметила она, и в углу её рта дрогнула тень улыбки.

— Он и летел, — парировал Адам. — К счастью, твои навыки метания не соответствуют твоим навыкам архитектора.

Она не ответила на шутку. Она снова посмотрела на рисунок под дубом.

— Ты помнишь всё до мельчайших деталей, — прошептала она скорее себе, чем ему.

— Я художник, Ив, — он тихо вздохнул. — Я помню свет. Свет, который падал на тебя тогда, в студии. И свет, который был в твоих глазах, когда ты смеялась над той лягушкой. И… и тот свет, что погас в них, когда я сказал тебе те слова сегодня.

Она закрыла глаза, как будто его слова причиняли ей физическую боль. Потом медленно, почти нерешительно, протянула руку и коснулась страницы с тем самым рисунком — где он утешал её после собак.

— Я была так напугана, — призналась она шёпотом. — И не только из-за собак.

— Я знаю, — так же тихо ответил он.

Она стояла рядом, и расстояние между ними было всего в пару дюймов, но оно ощущалось как пропасть и в то же время как что-то бесконечно малое, что можно преодолеть одним дыханием.

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — вдруг выдохнула она, повторяя слова, сказанные Эмме, но теперь глядя прямо на него.

Сердце Адама пропустило удар. Он поднялся со стула, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Он не стал тянуться к ней, не стал пытаться её обнять. Он просто смотрел в её глаза, ища в них подтверждение.

— Тогда, может, не будем это заканчивать? — предложил он, и его голос звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Не поездку. А… это. Что бы это ни было.

Ивелли медленно кивнула. Слёзы, которые она так яростно сдерживала, наконец вырвались наружу и медленно потекли по её щекам. Но это были не слёзы боли или отчаяния. Это были слёзы облегчения. Капитуляции. Возвращения домой.

Она не стала их вытирать. Она просто стояла перед ним — беззащитная, настоящая, смотрящая на него так, как не смотрела два долгих года. И в этом взгляде было всё, что он когда-либо хотел видеть.

Глава 40. Прости

Глава 40. Прости

Его слова повисли в воздухе между ними — тихое, уязвимое предложение. «Не будем это заканчивать. Что бы это ни было».

Ивелли смотрела на него, и все стены, все укрепления, все тщательно выстроенные бастионы её гордости и самозащиты рухнули разом, сокрушённые этой простой, страшной правдой, что жила в его рисунках и звучала в его голосе. Она видела его — стоящего перед ней без всякой брони, с углём на пальцах и надеждой в глазах, и больше не могла держаться.

Это не было медленным, осознанным движением. Это был порыв, инстинктивный и яростный, как утопающий, который из последних сил хватается за соломинку и вдруг понимает, что это — прочный, надёжный якорь.

Она бросилась к нему. Резко, стремительно, сбивая его с ног силой своего отчаяния. Её руки обвили его шею с такой жаждой, что у него на мгновение перехватило дыхание. Она впилась в него всем телом, прижимаясь к его груди, к его плечу, к его шее, словно пытаясь вжаться в него, стать частью его, спрятаться в нём от всей боли, которую она сама же и причинила.

Адам отшатнулся от неожиданности, его руки инстинктивно взметнулись в стороны. Он замер, совершенно растерянный, не в силах осознать, что происходит. Он ожидал всего чего угодно — новых упрёков, ледяного молчания, сарказма, но не этого стремительного, безоговорочного штурма.

И тогда он почувствовал, как её тело сотрясают мощные, беззвучные спазмы. Она не рыдала громко. Она плакала так, как плачут от глубочайшего, копившегося годами горя — беззвучно, сдавленно, её слёзы текли по его шее горячими, солёными ручьями, впитываясь в ткань его футболки.

— Прости, — выдохнула она, и её голос был искажён рыданиями, едва различимым. — Прости, прости, прости…

Она повторяла это слово снова и снова, как заклинание, вцепляясь пальцами в его спину, не давая ему отстраниться ни на миллиметр.

— Я так виновата… Я была так слепа… так глупа…

Адам медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть хрупкое видение, опустил свои руки и обнял её. Сначала неуверенно, потом крепче, чувствуя, как каждое её слово прожигает его насквозь.

— Я не знала… не думала, что это так… что ты… — она захлёбывалась слезами, её слова тонули в рыданиях. — Мне так не хватало тебя, Адам… Все эти два года… эта пустота… Я пыталась её заполнить работой, этим дурацким Марком, успехом… но ничего не помогало… Ничего!

Она говорила, и её слова были облегчением и признанием одновременно. Она выкладывала перед ним свою душу, такую же израненную и одинокую, как и его.

— Я ненавидела себя за то, что скучаю по тебе! — прошептала она ему в грудь. — Ненавидела! А сейчас… сейчас я просто не могу дышать без тебя. Это так больно и так… так правильно.

Адам закрыл глаза, прижимая её к себе. Её волосы пахли шампунем из отеля и чем-то неуловимо своим, знакомым до слёз. Он чувствовал её дрожь, её горячие слёзы на своей коже, и та ледяная глыба, что сковала его сердце два года назад, наконец дала трещину.