Ивелли медленно повернула к нему голову. Это была не просто гипотеза; в его словах была уверенность человека, знавшего это как факт.

— Почему ты так считаешь? — тихо спросила она. — У нас тогда всё катилось под откос. Ты не мог продать ни одной картины, я завалила тот проект в университете… Мы только и делали, что ссорились.

— Именно поэтому, — он горько усмехнулся. — Я изо всех сил пытался найти хоть какую-то точку опоры. Чтобы доказать тебе… и себе… что наше будущее возможно. Что я чего-то стою.

Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах плескалась старая, знакомая боль.

— Ты помнишь тот день, Ив? Тот самый. День разрыва.

Вопрос повис в воздухе, и пляж перед ними поплыл, растворился. Их обоих резким рывком потащило в воронку воспоминания.

***

Тогда их студия была залита не солнечным, а сумеречным светом. Но внутри она сияла. Адам, весь взволнованный и непривычно собранный, потратил последние деньги не на краски, а на продукты. На маленьком столе стояли зажженные свечи, дымилось рагу в горшочке — то самое, которое она так любила. Он вымыл пол, убрал разбросанные эскизы. И в дальнем углу, прислоненный к стене, стоял мольберт, накрытый тканью.

Он ждал. Целый день. Он только что вернулся от очередного галериста, который, похлопав его по плечу, сказал: «Талант есть, но это не коммерчески. Попробуй рисовать портреты туристов на площади». Это был очередной провал. Но сегодня он не позволил ему себя сломать. Потому что сегодня был особенный день. Под тканью была картина. Та самая. Он работал над ней тайком шесть долгих месяцев. Он писал их счастье. Их пляж. Он писал свое предложение.

Дверь резко открылась. Вошла Ивелли. Ее деловой костюм был мятным, волосы растрепаны ветром, а лицо искажено усталой злобой. Ее собственный проект провалился с треском. Комиссия назвала его «бездушным и шаблонным». А по дороге домой ей позвонила мать и в очередной раз спросила, когда же она бросит «этого безответственного художника» и займется настоящей жизнью.

— Привет, солнце, — с надеждой сказал Адам, подходя к ней.

Она отшатнулась от его прикосновения.

— Не трогай меня. Просто не трогай. У меня нет настроения.

— Я приготовил ужин. Посмотри…

— Ужин? — она фыркнула, и ее смех прозвучал как стекло под ногами. — Ты приготовил ужин? Пока я пашу как лошадь, пытаясь вытащить нас обоих из той ямы, куда ты нас завел, ты играешь в домохозяйку?! У нас скоро за электричество нечем будет платить, Адам! А ты свечки ставишь!

— Ивелли, подожди, выслушай…

— Я устала слушать! Я устала от твоих сказок! От твоей вечной веры в чудо! Мир не крутится вокруг твоих картин! Он жесток, и он требует денег, стабильности, а не… не этого! — она резким жестом указала на уютно прибранную студию, на свечи.

Ее взгляд упал на завешенную картину.

— И что это еще? Еще один твой шедевр, который никто не купит? Еще полгода жизни, выброшенные на ветер?

— Нет, это не так… — он попытался встать между ней и мольбертом, но было поздно. Ее ярость, копившаяся месяцами, нашла себе выход. Она рванулась к мольберту, схватила за нож.

— НЕТ! — закричал Адам, пытаясь её остановить, но девушка ловко вырвалась из его рук.

Она уже решительно впилась пальцами в кухонный нож. Сначала раздался сухой треск, потом — резкий звук рвущейся ткани. Она рвала его с силой, которую сама в себе не знала, с рыданиями и проклятиями, разрывая их общее будущее на куски.

Адам застыл на месте. Он не кричал, не пытался ее остановить. Он просто смотрел, как гибнет дело шести месяцев его жизни. Как гибнет его последняя надежда. Когда она закончила, тяжело дыша, среди разорванных клочьев холста, в студии стояла гробовая тишина. Он поднял на нее взгляд. В его глазах не было злости. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота.

— Ты закончила? — тихо спросил он.

— Да, — выдохнула она, вся дрожа, внезапно осознав чудовищность содеянного, но уже не в силах это признать.

— Тогда убирайся. Навсегда.

— О нет, это Я ухожу. Мне надоела твоя жалкая жизнь вечного неудачника.

***

Ветер с океана резко рванул, заставив Ивелли вздрогнуть. Она вернулась в настоящее, на их пляж, и почувствовала, как по ее щекам текут слезы. Она снова ощутила ту же самую, сокрушительную тяжесть вины.

Адам смотрел прямо перед собой, его лицо было каменным.

— Ты видела, что было нарисовано на том холсте, Ивелли? — его голос был ровным и безжизненным. — Хоть разглядела, что именно уничтожила?

Она, подавленная, покачала головой, не в силах вымолвить слово.

— Там был этот пляж, — сказал он, и его голос наконец дрогнул, выдавая невыносимую боль. — Мы. Ты. Я кружу тебя в воздухе, а ты смеешься. А на песке… — он сжал кулаки, и песок посыпался сквозь его пальцы, — на песке было написано: «Она сказала "ДА"».

Он повернулся к ней, и в его глазах стояли слезы, которых не было тогда, в студии.

— Я собирался сделать тебе предложение в тот вечер, Ив. После ужина. Я хотел показать тебе эту картину и задать вопрос. На что я надеялся? У меня даже на кольцо денег не было. Какой дурак.

Ивелли смотрела на него, и ее мир рушился заново. Вся ее взрослая, успешная жизнь, все ее достижения — все это рассыпалось в прах перед этим откровением. Она разрушила не просто картину. Она разрушила его мечту. Их общую мечту. Своими руками. В припадке слепой, эгоистичной ярости.

Она не нашлась что сказать. Никакие слова не могли исправить этого. Она просто сидела и смотрела на него — человека, которого она когда-то любила так сильно, что согласилась бы выйти за него, и которого ненавидела так же сильно, что уничтожила самое ценное, что он мог ей предложить.

Океанский ветер выл теперь как отголосок той самой, старой боли, разделявшей их. И между ними лежала не только полоса песка, но и пропасть, вырытая ее собственными руками много лет назад. И она не знала, существует ли в мире мост, способный через нее перекинуться.

Глава 54. Главное

Глава 54. Главное

Ивелли сидела, сжавшись в комок, колени подтянуты к подбородку, руки обхватывали голени. Она была похожа на ракушку, пытающуюся захлопнуться от слишком громкого шума мира. Ее взгляд был пустым и устремленным внутрь себя, в ту самую студию, где она совершила непростительное.