— Адам? — её голос прозвучал приглушенно.

— М-м?

— Как так получилось? — она повернулась к нему, в её глазах читалась неподдельная жажда понять. — У нас общие лучшие друзья. Эмма и Джейк. Их дни рождения, рождество, день благодарения, просто внезапные посиделки… Как мы умудрились ни разу не пересечься? Это же… статистически невозможно. Если только…

Она не договорила, но подтекст повис в воздухе: «Если только кто-то специально этого не избегал».

Адам не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, его пальцы постукивали по рулю в такт дворникам, вычерчивающим полукруги на стекле.

— Это был не сговор, — наконец сказал он тихо. — Во всяком случае, не в смысле злого умысла.

Он глубоко вздохнул.

— После того как ты ушла… первые полгода я был просто не в состоянии. Я отменил всё. Даже их годовщину я пропустил, сославшись на болезнь. А потом… потом, когда немного пришёл в себя, я сам попросил их о… ну, о своего рода графике.

Ивелли смотрела на него, не отрываясь.

— Я сказал Джейку: «Парень, я не переживу, если случайно увижу её у вас на кухне, пьющей кофе. Давайте так: вы предупреждаете меня, если она приедет. И я просто не поеду в тот день». Сначала они отнекивались, говорили, что это бред, что мы взрослые люди. Но я был настойчив. Видел, насколько им самим неловко выбирать сторону… хоть они и не выбирали. Они просто… пошли мне навстречу. Чтобы не сводить с ума ни меня, ни, думаю, тебя.

Он рискнул бросить на неё быстрый взгляд.

— А ты… ты, насколько я понял из их редких, максимально нейтральных упоминаний, с головой ушла в работу и в своего Марка. Ты строила новую жизнь. И, видимо, эта новая жизнь не особо нуждалась в встречах в общей компании, где мог внезапно появиться я. Ты сама ни разу не спросила у Эммы: «А Адам будет?» Верно?

Ивелли откинулась на подголовник, поражённая. Она всегда думала, что это он её избегал, что это он не мог видеть её лицом к лицу. А оказалось, что это была тонко выстроенная система, в которой она была таким же активным участником, просто не признававшим этого. Она и правда никогда не спрашивала. Более того, она с облегчением выдыхала, когда Эмма говорила: «Завтра соберёмся у нас, но будет только наша тусовка». Она думала, что имеются в виду коллеги по архитектуре. Теперь она понимала — «наша тусовка» означала отсутствие Адама.

— Получается, мы оба… прятались, — прошептала она. — Ты — за их молчаливым соглашением. А я — за своим новым, идеальным, унылым миром.

— Да, — коротко кивнул Адам. — Мы оба были великолепны в этом. Два чемпиона по избеганию. Джейк как-то назвал это «холодной гражданской войной на территории нейтральной державы». Эмма чуть не убила его за эту шутку.

Он снова замолчал, а потом добавил уже совсем тихо, почти под раскаты грома:

— Я думал, так будет лучше. Для всех. Чтобы не было вот этого… — он сделал жест, указывая на пространство между ними, — вот этой боли. Сцен. Неловкости. Чтобы они не чувствовали себя, как на минном поле.

— А получилось только хуже, — закончила за него Ивелли, глядя в залитое дождём окно. — Мы превратили наших лучших друзей в пограничников, а нашу общую историю — в запретную зону. Мы были не взрослыми людьми, а трусами.

В её словах не было упрёка. Только горькое осознание. Они оба боялись. Он — новой встречи с её разочарованием. Она — новой встречи с его болью, которую причинила. И в этом взаимном страхе они украли у себя два года даже призрачной возможности случайно пересечься и… просто посмотреть друг на друга. Как сейчас.

— И где мы сегодня будем ночевать? В другом «Серебряном льве»?

Адам покачал головой, и на его лице появилась та самая, авантюрная искорка.

— Я присмотрел кое-что получше. Есть по пути кемпинг. «Лесная Гавань». Домики-бочки на берегу озера.

Ивелли подняла бровь.

— Бочки? Ты предлагаешь мне ночевать в бочке? После вчерашнего «Серебряного льва»?

— Это не просто бочки! — возразил он. — Это гламурный кемпинг! В них есть электричество, маленькие печки и даже крошечные окна, чтобы смотреть на дождь. Это романтично! Атмосферно! И… — он понизил голос, — дёшево.

Последнее слово он произнёс с таким комичным смущением, что Ивелли снова рассмеялась.

— Романтика и экономия. Ты знаешь, как произвести впечатление на девушку, Адам Кэмпбелл.

— О, я только так и умею, — он подмигнул ей, и его рука снова легла на рычаг коробки передач, на несколько сантиметров ближе к её колену. — Итак, решено? Ночь в бочке под аккомпанемент дождя? Если, конечно, ты не боишься.

— Я архитектор, — с достоинством заявила Ивелли, глядя на его руку так близко к своей. — Я проектирую небоскрёбы. Я думаю, я справлюсь с деревянной бочкой.

— Вот и славно, — удовлетворённо произнёс он.

И они снова замолчали, слушая, как дождь отбивает по крыше их машины свой бесконечный, убаюкивающий ритм. Их разговор был о бытовых мелочах — о подарках, о ночлеге. Но каждый мимолётный взгляд, каждое случайное прикосновение рук говорило о чём-то бесконечно более важном. О том, что они заново учатся быть рядом. И пока что этого было достаточно.

Глава 49. Огни

Глава 49. Огни

Дорога вилась меж полей, но пейзаж за окном был смыт до акварельных разводов сплошной стеной дождя. Они не спешили, наслаждаясь уютом салона и ритмичным стуком дворников, отбивающих убаюкивающий такт. Проезжая через очередной сонный городок, они сквозь водяную пелену разглядели не яркие флажки, а тусклый свет фонарей, отражавшийся в лужах на главной улице, и услышали приглушенный шум музыки, доносившийся из большого старого амбара.

— Кажется, ярмарка, — Адам сбросил скорость, и его лицо озарилось интересом. — Судьба явно намекает, что нам нужен перерыв. И что-нибудь горячее.

— В такую погоду? — скептически произнесла Ивелли, но в ее глазах читалось любопытство. Ей уже наскучило смотреть на потоки воды за стеклом.

— Именно в такую, — с пафосом заявил он, паркуя «Бэтмобиль» на раскисшей площадке. — Идеальная погода для глинтвейна и жареных каштанов. Если, конечно, моя госпожа не боится промочить ноги.

— Твоя госпожа… Боже, как пафосно. В целом, вот она проектирует дренажные системы, — парировала девушка, натягивая капюшон. — Я готова к любым осадкам.

Они выбежали из машины и, пробежав под струями дождя, нырнули под широкий навес, за которым открылось оживленное пространство ярмарки, стиснутой под крышами амбаров и растянутых тентов. Воздух был густым и влажным, пахнущим мокрой шерстью, жареными орехами, дымом и влажным деревом. Кругом стояли лотки, с которых торговали горячим сидром и только что испеченным хлебом. Люди толпились под прикрытием, создавая уютную, шумную давку.

Ивелли, всегда ценившая порядок и простор, с удивлением ловила себя на том, что ей нравится эта теплая, немного хаотичная теснота. Адам тем временем уже вернулся с двумя дымящимися картонными стаканчиками.

— На, — он протянул ей один. — Глинтвейн. Согреет.

Она сделала осторожный глоток. Пряное, обжигающе-горячее вино разлилось по телу теплом, прогоняя сырость и усталость.

— Признай, это гениально, — сказал Адам, его волосы были мокрыми, а на ресницах дрожали капли.

— В данных погодных условиях… несомненно, — сдалась она, с наслаждением прижимая ладони к теплому стаканчику.

Они бродили под тентами, как два счастливых беглеца от непогоды. Адам попытался выиграть для нее плюшевую рыбу в тире, но из-за влажности дротики летели непредсказуемо. Ивелли, к его изумлению, подошла к стенду с кольцебросом и с трех попыток, с сосредоточенным видом, набросила кольцо на нужную колоду, выиграв уродливого, но очень милого вязаного осьминога.

— Ты где этому научилась? — удивленно спросил Адам, принимая подарок.

— В детстве, в летнем лагере, — таинственно ответила она, поправляя мокрого осьминога на руке.

Они слушали, как под барабанную дробь дождя по крыше музыканты играли блюз, ели обжигающие пирожки с вишней и смеялись, глядя, как дети пускают кораблики по образующимся ручейкам. В этой дождливой крепости они были просто парой, такой же, как все вокруг.

Потом Адам нашел старомодную фотобудку в самом сухом углу площади.

— На память о великом потопе, — сказал он, увлекая ее за собой за занавеску.

В тесном пространстве пахло пылью, мокрым фетром и их влажными куртками. Они втиснулись на сиденье, их холодные щеки соприкоснулись. На экране замигали цифры обратного отсчета. На первой фотографии они оба смотрят в объектив с преувеличенно грустными лицами, изображая уныние. На второй — Адам изображает, что сушит волосы. На третьей — Ивелли не выдерживает и смеется, а он в этот момент целует ее в мокрый висок. На четвертой — они оба смеются, глядя друг на друга, их лица сияют счастьем, контрастируя с хмурой погодой за пределами будки.

Полоска с четырьмя снимками выпала из автомата. Адам бережно, чтобы не намочить, спрятал ее во внутренний карман куртки.

— Теперь это наша самая ценная картина, — заявил он. — Настоящее искусство рождается в ливень.

— Дороже твоих портретов на заказ? — пошутила она, стряхивая каплю с кончика носа.

— Несомненно.

Когда стало окончательно темнеть, а дождь не думал утихать, они, промокшие, довольные и согретые изнутри, побрели назад к машине. Ивелли несла своего вязаного осьминога, а Адам — половинку недоеденного яблочного пирога.