— Знаешь, что было самым больным? — его голос прозвучал тихо, но так, что его было слышно даже сквозь треск поленьев. — Не твои упреки в неудачах. Не разорванная картина. Даже не сам факт, что ты ушла.

Он наконец повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту самую, сырую, незаживающую боль, которую нанесла тогда.

— Были твои слова. Что ты никогда меня не любила. — Он произнес это без злости, с каким-то опустошенным удивлением, как будто до сих пор не мог в это поверить. — Это перечеркивало всё. Каждый смех, каждую ночь, каждую кружку какао… ты одним махом объявила всё это фальшивкой. Игрушкой для глупой девочки, в которую она наигралась.

Ивелли замерла, чувствуя, как снова накатывает тот самый, леденящий стыд. Она помнила эти слова. Они вырвались в самой ярости, но от этого не становились менее жестокими.

— А потом… — он горько усмехнулся, — потом ты так быстро нашла себе этого… И для меня это стало лишь подтверждением. Что наша любовь для тебя и правда была просто ошибкой. Недоразумением. И я… я был просто этапом. Неудачным опытом, который нужно было пройти, прежде чем найти что-то настоящее. Настоящее — это как раз про ипотеки и планы, да?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был безоружным, лишенным всякой защиты.

— Так скажи мне честно, Ивелли. Ты… любила ли ты меня когда-нибудь? Хотя бы чуть-чуть? Или это все было… просто удобно?

Сердце Ивелли сжалось так, что стало трудно дышать. Она видела, какую цену он заплатил за эту веру в свою ненужность. Все его отчуждение, его сарказм, его нежелание пускать кого-либо в свое сердце — все это росло из этой одной, отравленной фразы.

Она медленно выпрямилась в его объятиях, чтобы видеть лицо. Ее руки дрожали, но она взяла его ладонь в свои и крепко сжала.

— Я соврала, — выдохнула она, и ее голос был чист и ясен, без следа неправды. — Это была самая жестокая и самая большая ложь в моей жизни. Я сказала это, чтобы ранить тебя так же больно, как была ранена сама. Чтобы самой себе доказать, что я сильная, что я не сломлена. Но это была просто жестокость слабого человека.

Она не отводила взгляда, позволяя ему видеть всю правду в своих глазах.

— Я любила тебя, Адам. Безумно, глупо, до головокружения. Я любила тебя, когда ты рассказывал про своего кота. Любила, когда ты будил меня с какао. Любила каждую секунду в той студии. И когда я уходила… — ее голос дрогнул, — я уходила не потому, что разлюбила. Я уходила, потому что мне было до смерти страшно. Страшно, что твой мир — непредсказуемый, ветреный, полный красок и безумных идей — поглотит мой, который я так старательно выстраивала по линеечке. Я испугалась твоей свободы, потому что сама ее боялась. А Марк… Марк был просто попыткой построить тот самый, скучный, предсказуемый мир, в котором нечего бояться. И он развалился. Потому что он был картонный. А то, что было между нами… оно было живым. И оно… — она сглотнула ком в горле, — оно никогда не умирало. Оно просто очень, очень сильно болело.

Конечно, вот переработанная сцена с более страстной развязкой.

Последние слова еще висели в воздухе, когда с Адамом что-то произошло. Его сдержанность, его осторожность — все это рухнуло в одно мгновение. В глазах вспыхнул не просто свет, а целый пожар — облегчение, ярость, голод и та самая, давно забытая страсть.

Он не стал ничего говорить. Он просто резко, почти грубо, притянул ее к себе и захватил ее губы своими.

Это был не вчерашний яростный, болезненный поцелуй-битва. Это был поцелуй-утоление. Жаркий, влажный, безжалостный в своей требовательности. Поцелуй человека, который только что получил обратно украденный у него кислород. Ее пальцы впились в его волосы, притягивая его ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Мир сузился до треска костра, запаха дыма и вкуса его губ — знакомого и нового одновременно.

Через минуту, или через час — она потеряла счет времени, — Адам с рычанием оторвался от ее губ. В следующее мгновение он подхватил ее на руки — легко, как перышко, — и, не разрывая объятий, шагнул к палатке. Он неловко расстегнул её, они почти упали внутрь, на мягкий коврик и разбросанные спальники, и его губы снова нашли ее в полумраке, освещенном лишь отблесками костра снаружи.

Было только пламя, наконец вырвавшееся на свободу, сжигающее прошлые обиды и страхи, и обещание долгой, долгой ночи, в которой им предстояло заново открыть друг друга.

Глава 53. Пляж

Глава 53. Пляж

Утро было ясным и прохладным, словно природа решила смыть вчерашний дождь и их старые обиды кристально чистым небом. Солнечные лучи пробивались сквозь сосны, роняя на палатку золотые пятна.

Адам уже возился с огнем, пытаясь разжечь костер для кофе. Ивелли вылезла из палатки, потягиваясь, как котенок. Ее волосы были растрепаны, на щеках играл румянец, а в уголках губ таилась сонная, безмятежная улыбка. Их взгляды встретились через поляну, и в воздухе словно что-то щелкнуло — тихое, ясное понимание, что все изменилось.

— Кофе будет скоро, — сказал он, и его голос звучал низко и немного хрипло после ночи.

— А я и не сомневалась, — отозвалась она, подходя и присаживаясь рядом на корточки.

Они не целовались, не бросались в объятия. Они просто сидели плечом к плечу, наблюдая, как разгораются угольки, и это молчание было красноречивее любых слов. Он налил ей кофе в металлическую кружку, их пальцы соприкоснулись, и он ненадолго задержал ее руку в своей, просто чтобы убедиться, что это не сон.

Собирали палатку они легко и быстро, как слаженная команда. Адам вытаскивал колышки, а Ивелли аккуратно складывала полотнище, стараясь не собрать в складки землю и хвою. Никаких упреков, никакой спешки. Только изредка он, проходя мимо, мог нежно коснуться ее талии, а она в ответ опиралась на мгновение на его плечо, поправляя ботинок. Они сияли. Оба. Тихим, глубоким счастьем, которое не нужно было выставлять напоказ.

«Бэтмобиль» снова был в пути, но на этот раз салон напоминал не поле боя, а уютное гнездышко. Они ехали молча, но это была та самая, комфортная тишина, когда не нужно заглушать ее словами. Ивелли смотрела в окно, улыбаясь каким-то своим мыслям, а Адам одной рукой вертел руль, а другая лежала на ее колене, как будто так и должно было быть.

И вот, после очередного поворота, за пролеском показалась узкая грунтовая дорога, уходящая в сторону от шоссе. Адам сбавил газ, и его лицо озарилось узнаванием.

— Погоди… — прошептал он. — Это же…

Он свернул, и через пару сотен метров перед ними открылся вид. Небольшой, абсолютно пустынный пляж, окаймленный темными скалами. Вода была неспокойной, серо-голубой, с белыми гребешками волн. Песок, чистый и нетронутый, блестел на солнце. Это место было как будто застывшим во времени.

— Наш пляж, — тихо сказала Ивелли, и в ее голосе прозвучало благоговение. — Мы же здесь… мы здесь в тот раз были. После экзаменов.

Именно здесь, сидя на этом самом песке, закутавшись в одно одеяло, они говорили о будущем. И Адам, смотря на закат, вдруг сказал: «А давай съедемся. Просто будем вместе. В одной комнате, с твоими чертежами и моими красками. Я буду мешать, ты будешь ворчать, а мы будем счастливы».

Адам заглушил двигатель. Тишина стала абсолютной, нарушаемая лишь криком чаек и мерным шумом прибоя.

— Пойдем прогуляемся? — предложил он, глядя на нее. В его глазах плескалось то самое воспоминание, смешанное с тихой надеждой.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

Они вышли из машины и пошли по кромке воды. Босиком. Песок был холодным и влажным, он прилипал к пяткам. Они не держались за руки, просто шли рядом, их плечи иногда касались. Прошли молча до скал и обратно.

Остановившись, Адам повернулся к ней. Он не улыбался. Его лицо было серьезным.

— Помнишь, что я сказал тебе тут? — спросил он.

— Помню, — выдохнула она. — Каждое слово.

Он посмотрел на бескрайний, пустынный пляж, на их следы, оставшиеся на песке, а потом снова на нее.

— Я все еще хочу того же, Ив. Только теперь наша комната будет побольше. И, надеюсь, в ней будет меньше ссор. Но я не хочу давить на тебя. Решаешь ты, капитан.

Он не делал официального предложения. Он просто констатировал факт. Факт их прошлого, настоящего и, как он надеялся, будущего.

Ивелли посмотрела на их старый пляж, на человека рядом, и почувствовала, как на нее накатывает волна такого сильного, такого всеобъемлющего чувства, что оно не умещалось в груди. Она не стала говорить «да». Она просто шагнула к нему, обняла и прижалась щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце — ровно и уверенно. И в этом молчании был ее ответ.

Тишина на пляже была иной, нежели в машине. Глубокой, наполненной рокотом океана. Они сидели на песке, подставив лица уже греющему солнцу, и смотрели на бесконечную серо-голубую гладь. Радость утра постепенно сменилась тихой, сосредоточенной серьезностью. Это место было не просто точкой на карте; оно было вехой. И сейчас, вернувшись к ней, они не могли не оглянуться на путь, который когда-то здесь оборвался.

Адам первым нарушил молчание, его голос прозвучал приглушенно, словно он боялся спугнуть хрупкие образы памяти.

— Знаешь, я всегда думал, — начал он, не глядя на нее, — что если бы не… тот вечер, мы бы поженились раньше, чем Джейк и Эмма.