Пока я ломаю голову над этими вопросами, уродец затыкается и, резко приседая, начинает причитать:

— Преступница!!! Психопатка чертова! Ты разбила моих пауков!

И тут я понимаю, что выстрелила себе в ногу. Одно упоминание мохнатых чудовищ приводит в ужас.

— Что?.. Каких еще?..

— НА-ЗА-А-АД!!! — орет, оттесняя меня рукой. — Не наступи на них! Иначе… Тебе не жить, женщина! Тебе, блин, крышка!!!

О-о-о, осознавая, что где-то на полу находятся пауки, искренне верю его заявлениям. Пугаюсь не самих угроз, а именно тварей.

— Боже… Нет… Нет, нет, нет… — причитаю в панике.

Когда начинает казаться, что под платьем, прям по ногам что-то бежит, срываюсь на истеричный визг. Сама от себя, блин, шугаюсь. Аж кидает между этими плитами. Таращась на ползающего по осколкам, мху и торфу демона, отступаю до тех пор, пока не ударяюсь задницей во что-то металлическое. Я бы с радостью взобралась на эту штуковину. Пытаюсь! Но опять-таки… Господи, ну что за дурацкое платье?! Гори оно огнем!

Кхе-кхе…

Кто-то еще сомневается, что мысли материальны? Ась? Последствия моих желаний более чем осязаемые!

Не проходит и двух секунд, как бородатый орет:

— Ты горишь, девонька! Горишь!

Можно быть хоть тысячу раз умным, рациональным, организованным, но когда на тебе полыхает одежда, овладевающий тобой страх настолько уникален, глубок и, мать вашу, всеобъемлющ, что критическое мышление отключается напрочь.

Не ворвись на кухню Егорыныч, пока поварье металось в поисках достаточного количества воды, пригорел бы не только мой зад. Точнее, верхняя часть юбки, которую именно огнедышащий, не побоявшись ринуться ко мне с голыми руками, успешно гасит пиджаком. Водой из смесителя нас поливают позже. Двоих. Можно даже сказать, троих. Потому как мелкому гаденышу тоже достается.

— Вся ваша семейка — больные уроды! — рычу я сквозь слезы примерно десять минут спустя, отмывая под краном уборной волосы.

Мука и прочее смешалось в тесто и застряло в прядях кусочками, выбрать которые, кажется, невозможно.

Позволяя себе позорно рыдать, то и дело нахожу в зеркале Нечаева. Он стоит у противоположной стены. Периодически открывает рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз воздерживается.

— Ты собираешься помогать?! — кричу в возмущении. — Ы-ы-ы-ы, — плачу, шмыгая носом. И дальше гундошу: — Я сама не справлюсь… Это просто нереально убрать… Никогда… А-ха, а-ха, а-ха-а-а-а-а… Придется стричься налысо…

Хотела бы сказать, что Егорыныч крайне рискует, решаясь ко мне подойти. Но нет. Едва он оказывается рядом, меня окатывает тем теплом, которое даже его резкие приказы не способны перебить.