— Стой. Не дергайся, — толкает грубовато, но волос ведь касается осторожно.

Замираю, позволяя ему в одиночку вытаскивать всю видимую грязь. В моменте размазывает каким-то ущербным стремлением — прижаться к врагу, заставить его обнять себя.

Почему же он такой тупой? Разве не видит, как я расстроена? Неужели не понятно, что я хочу, чтобы мне от него стало тесно, жарко, тяжело? Что мне мало его запаха, мало его взглядов, мало огня?

Сейчас трясет не от холода. И даже не от волнения.

От невозможности получить все, в чем нуждаюсь.

Нечаев продолжает избавлять меня от грязи, когда мой взгляд проникает в распахнутый ворот его рубашки, скользит по выступу ключицы, по ямке на ней и поднимается по смуглой шее, оценивая натянутые вены, Адамово яблоко… и замирает на губах.

Из кожи тут же лезут колючки. Те же мурашки. Но сейчас они не только крупные, а ко всему еще и кусачие. Провоцирующие своим изобилием и поведением видимую дрожь.

— Я ужасно выгляжу? — вытягиваю жалко, рассчитывая услышать расширенный отрицательный ответ, в котором обязательной частью будет заверение, что «такую красоту ничего не может испортить». — Скажи.

Нечаев даже не смотрит. Точнее, смотрит мимолетно.

Господи…

Ему либо настолько неприятно… Либо он просто запрещает себе сосредотачивать на мне взгляд…

Оба варианта меня не устраивают. И я сердито шлепаю его по руке, лишь бы привлечь полноценное внимание.

— Я спросила!

— Нормально, Ага. Ты выглядишь нормально, — цедит, как и прежде, ковыряясь в моих волосах.

— То есть?..

Уши Егора краснеют.

— Не хуже, чем обычно.

— Да уж, конечно! — выпаливаю в нервах. — Ты все врешь! Обычно я так не выгляжу!

— Я сказал: не хуже. Разные вещи с «так». Прекрати истерику, — одергивает жестко. — У нас мало времени. Отец два раза звонил.

— Зачем это, интересно?.. Надеюсь, он уже врезал мелкому ремнем!