– Ты собираешься пригласить Холлис? Или пригласишь кого-то другого, чтобы заставить ее ревновать?

Я знала, что удивила его. А моему интеллекту, безусловно, было нанесено оскорбление. Все вокруг знали, что они нравятся друг другу. И всегда нравились. Так было все время: если Кэплан на перемене вытворял нечто поистине впечатляющее с футбольным мячом, он постоянно смотрел, наблюдает ли она.

– Я решил, что мне следует пригласить Холлис. Это будет честно и по-взрослому.

– Да, так будет лучше всего.

– Прости. Я знаю, она может быть…

– Жуткой?

– Она может быть довольно грубой. Но это все так, игра на публику. Хотя да, она может быть жуткой и нагнать страху. Даже не знаю, почему она мне нравится.

– А я знаю.

Холлис вдохновляла на действия.

Я не могу точно вспомнить, почему решила больше не разговаривать в школе. Некоторым учителям это наверняка не понравилось, но большинство просто перестали спрашивать меня на уроках. Возможно, помогла моя многолетняя репутация любимчика преподавателей. А может, мои письменные работы говорили сами за себя. Я не пропускала ни одного урока и выполняла все задания. Я просто отказалась говорить со всеми, кроме Кэплана, его мамы и своей мамы. А потом мы перешли в старшую школу, и учителя просто не знали меня другой.

Как только я замолчала, моим мучителям пришлось в срочном порядке придумывать новую тактику, потому что теперь их возможности были ограничены. Стоит признаться, они справились. «Мина, если ты неудачница, можешь ничего не говорить» –  это, конечно, не самая оригинальная издевка, зато простая. Им оставалось лишь слегка видоизменять ее. «Если ты живешь в психушке, можешь ничего не говорить». «Если ты такая плоская, что даже не носишь лифчик, можешь ничего не говорить». «Если ты спишь, вися вниз головой, можешь ничего не говорить». «Если ты хочешь, чтобы мы выщипали твою монобровь, можешь ничего не говорить». «Если ты хочешь быть Стивеном Хокингом, можешь ничего не говорить». По-моему, последнее придумал Куинн. Потом, во время первой недели девятого класса, когда мы выходили из женской раздевалки на физкультуру, Холлис у меня за спиной крикнула: «Если ты глухонемая девственница, можешь ничего не говорить».

В то время тема девственности, по понятным причинам, очень сильно смущала и расстраивала меня. Эта бесцеремонность и жестокость вдруг заставили меня защищаться и неожиданно даже для себя самой заговорить. Не оборачиваясь, я ответила:

– Если ты предсказуемая тиранша и тупица, можешь ахнуть прямо сейчас.

И клянусь, она ахнула. Тогда я почувствовала себя нереально крутой впервые за долгое время. Да что уж там, вообще впервые.