– Нет, ты права. И еще все эти потерянные мальчишки, которые бросают девчонок, напиваются в стельку и плачут, когда не их черед плакать.

– Точно!

– Тогда ты Венди, –  говорю я.

– Нет, Мина. –  Она вздыхает. –  Как бы я ни старалась, сколько бы ни загадывала желаний на звезды, это ты Венди, а я чертова Динь-Динь.

Я смеюсь. Холлис переворачивается на бок, лицом ко мне, но ее глаза закрыты.

– В детстве «Питер Пэн» был моей любимой книгой. А какая книга была любимой у тебя?

– Хм. «Гарри Поттер».

– Нет, вы с Кэпом читали ее вместе. Какая была только твоей?

– Наверное, «Золушка».

– Классическая хрень.

Мы некоторое время лежим в тишине.

– Ее папа тоже умер, –  говорю я. –  Наверное, поэтому мне нравилась эта сказка. Боже, я несу сентиментальную чушь.

– Вовсе нет, –  отвечает Холлис и, помолчав, добавляет: –  Я уже давно хотела извиниться. За то, что сказала тогда, в четвертом классе, про твою обувь.

– Что?

– Когда ты каждый день стала носить черные конверсы, я сказала, что ты не снимаешь их из-за своего отца. Правда, прости.

– Так это была ты?

– Если честно, я в кои-то веки не пыталась быть стервой. Просто я прочитала в книге, что люди носят черное, когда скорбят по кому-то, и я хотела сказать остальным девчонкам, чтобы они перестали дразнить тебя из-за обуви, но ты услышала и расплакалась. Я чувствовала себя ужасно.

– Ничего. А вообще, это даже мило.

– Точно, это же я, –  бормочет Холлис, –  самая милая девушка на земле.

Мы снова лежим молча.