– Ты пытаешься шутить? –  Я отодвигаюсь от него и щиплю себя за руку, чтобы сохранить самообладание.

Холлис возвращается вместе с Куинном. Вид у него изможденный. Его глаз уже опух. Он смотрит на нас, сидящих на лестнице, словно мы двое наказанных детей.

– Твоя мама тебя ищет, –  говорит он коленям Кэплана.

– Через минуту он сможет уйти, –  командует Холлис. –  Почему ты порвал с Миной? Это из-за Кэплана?

– Да, –  отвечает Куинн.

– Что он тебе сказал? –  продолжает допрос Холлис.

– Он ничего не говорил. Все и так очевидно.

Я чувствую, как в горле встает ком. У меня длинный список страхов, и самый ужасный из них –  что люди прочтут меня как открытую книгу. Что они почувствуют мою слабость, увидят мои изъяны.

– Что? –  спрашивает Холлис, глядя прямо на меня. –  Что именно тебе очевидно?

Куинн делает глубокий вдох.

– Что они любят друг друга целую вечность, пусть даже пока сами еще этого не понимают, и поэтому я ухожу со сцены, ясно? Я больше так не могу, это уже слишком. Это какой-то нездоровый вайб, ребята, и я хочу, чтобы вы об этом знали. Дерьмовая мыльная опера. Это совершенно ненормально. И мне жаль, правда жаль, Мина, потому что я считаю тебя очень классной, но вам, ребята, просто пора уже заткнуться и быть вместе, потому что вы делаете всех вокруг несчастными, включая самих себя, и я больше не могу в этом участвовать, понятно? Возможно, ты была права. Может, я просто хочу пойти на выпускной один в костюме клоуна. Так что отстаньте уже от меня, мать вашу!

Повисает тишина.

– Прости за лицо, –  говорит Куинн Кэплану, а потом обращается ко мне: –  А ты прости, что я смеялся, когда парни говорили про тебя всякие пошлости.

– Что они говорили? –  спрашиваю я.

– Тебе лучше не знать, –  вмешивается Холлис. –  Поверь мне. И моему опыту.

– Они говорили, если очень образно, что секс с тобой будет классным.

– И что ты сделал? –  Я встаю, чтобы посмотреть на Кэплана сверху вниз. –  Кинулся защищать мою честь? А если и правда секс со мной будет классным?

Я понятия не имею, что заставляет меня это говорить, но на глаза уже наворачиваются слезы. Во мне поднимается гнев, и я даже боюсь представить, что еще может излиться наружу.

Они кричат мне вслед, когда я выбегаю через калитку, пересекаю улицу, влетаю домой, поднимаюсь по лестнице и забираюсь под одеяло, где рыдаю до тех пор, пока внутри ничего не остается. Я плачу, как в детстве, когда еще не умеешь говорить, поэтому просто издаешь какие-то животные звуки, и так громко, как только могу, потому что меня никто не слышит. Все на другой стороне улицы, бесконечно далеко, на чудесной вечеринке в честь моего самого старого друга. Моего единственного друга, который знает обо мне слишком много; который знает все и не может не хотеть оградить меня от остального мира, от обычных людей –  или, что даже более вероятно, оградить их от меня.