Она открывает его. В коричневом бумажном пакете аккуратной стопкой лежат мои любимые шорты, в которых она обычно спала, и моя спортивная футболка с логотипом старшей школы Ту-Докс.

В машине мы не разговариваем, но она включает музыку и опускает стекла. Воздух приятно наполняет легкие. Я вдруг понимаю, что, не считая прогулки с Куинном, после вечеринки у нас дома я почти не выходил на улицу при дневном свете.

Мы приезжаем в школу сразу после начала обеда, и я прогоняю ощущение дежавю, когда иду с парковки вместе с Холлис, переодевшись в ее багажнике.

Я останавливаюсь, когда вижу вдалеке столик –  самый лучший, под деревьями, –  за которым все наши друзья раскрашивают друг друга зеленой краской и при этом умудряются фотографироваться.

– Ее там нет, –  говорит Холлис. –  Я не знаю, где она обедает. Она не отвечает на мои сообщения.

– Не принимай это на свой счет, –  отвечаю я.

Когда мы подходим ближе, друзья приветствуют меня так тепло, словно я вернулся домой после долгого отсутствия. Я пропустил всего один день, как настоящий кусок дерьма. Потом я пытаюсь вспомнить хотя бы один день до этого, когда не виделся хотя бы с одним из этих людей, и не могу. Куинн сует мне бороду с дурацкой лентой, и, хотя меня раздражает его назойливость, это означает, что у нас все снова хорошо. Когда Куинн пришел в воскресенье, я первым попросил прощения –  ведь это он хотел поговорить со мной, а решиться на это в некотором смысле даже сложнее. Я мог бы и не извиняться, но мы обсудили все, что могли, а потом молча прошли еще несколько кварталов. Больше всего мне запомнился момент, когда он сказал, что это не моя вина, но иногда действительно трудно быть моим другом, а потом спросил, все ли у меня в порядке.

Руби протягивает мне мой ежегодник, и я кладу его в стопку для подписей. Трудно не проникнуться этим настроением. Думаю, в этом и есть смысл сегодняшнего дня. Я просматриваю чьи-то фотографии и поражаюсь, как много там моих снимков с друзьями. Я уверен, что каждый из нас запечатлен хотя бы на одной фотографии. Оказывается, наш класс не такой уж большой, но на многих снимках красуется только наша компания. Я думаю, люди, должно быть, ненавидят нас. Мы те самые сволочи, которые объединились в группу избранных. Я подписываю ежегодник Бекки какими-то общими фразами, а когда возвращаю его ей, она обнимает меня. В эти последние дни она начинает плакать каждый раз, когда кто-нибудь упоминает окончание школы.

– Вы, ребята, для меня больше, чем просто семья, –  говорит она, рыдая мне в плечо. Я крепко обнимаю ее, потому что она права.