Мы идём с Серёжей молча, пока он не нарушает тишину:
— Ты веришь, что он справится с давлением?
— Должен, — выдыхаю я. — Он… сильный.
— Сильный? — перебивает Серёжа, ухмыляясь. — Вижу. Но даже сильным нужна помощь.
Останавливаюсь, вцепляясь в его рукав.
— Ты правда сможешь что-то сделать?
Он пожимает плечами, но в глазах уже горит исследовательский интерес.
— Есть знакомые в полиции. И камеры в парке — не факт, что их нет. А ещё я знаю пару журналистов, которые обожают скандалы с чиновниками.
Сердце замирает от внезапной надежды.
— Значит, шанс есть?
— Шанс есть всегда, — брат ерошит волосы у меня на затылке, — Особенно, если замминистра не хочет, чтобы все узнали, как его сынок хулиганит по ночам. А если этот рыцарь в сияющих доспехах тебя защитил, придётся и мне вступить в бой. Завтра начнём копать. Это и меня касается — зря ты сразу не сказала. Я бы им оставшиеся кости доломал.
Отмахиваюсь от его угроз, но в сердце появляется робкая надежда.
Дома мама встречает упрёками, папа хмурится, но я уже не слышу их. В голове крутится одно: завтра. Завтра всё начнётся. Завтра Сережа начнет копать.
— Спасибо, — шепчу, когда брат уже уходит к себе.
— Не благодари раньше времени, — ухмыляется он. — Я вам должен, не забыли? Думаешь, не знаю, кто нас с Катей помирил? Не знаю, как всё повернётся, но обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы твой Егор ещё сыграл в свой баскетбол, а эти уроды получили по заслугам.
Дверь закрывается. А я сижу на подоконнике и прижимаюсь лбом к холодному стеклу окна. Где-то там, в ночи, Егор уже пришёл домой, где за него переживают мама и бабушка. А завтра… Завтра мы начнём бой. Даже если тени кажутся густыми — где-то за ними уже мерцает свет.
Глава 37 Лихорадка
Глава 37
Лихорадка
Просыпаюсь от того, что веки будто прилипли к глазам. Пытаюсь их открыть — режет, словно в них насыпали осколки стекла. Голова гудит, пульсируя в такт дыханию. Переворачиваюсь на бок, и комната начинает медленно вращаться.
— Надо в школу… — бормочу, цепляясь за край кровати. Ноги подкашиваются, едва касаются пола.
Дверь скрипит. В комнату заходит мама с чашкой чая. Пар поднимается над краем, растворяясь в воздухе.
— Юля? — её голос звучит приглушённо, словно сквозь вату. — Ты почему ещё не одета?
— Всё в порядке… — пытаюсь встать, но тело валится обратно на подушку. Рука соскальзывает с одеяла, свисает с кровати.
Мама бросается ко мне, прикладывает ладонь ко лбу. Её пальцы холодные, как лёд.
— Ты вся горишь! — кричит она, и я морщусь от боли в висках. — Миш, неси градусник!
Слышу тяжёлые шаги отца по коридору.
— Надо в школу… — упрямо шевелю губами, но папа уже наклоняется надо мной, аккуратно приподнимая, чтобы мама могла поставить градусник.
— Тридцать девять и два! — констатирует он, пока мама роется в своей профессиональной аптечке. — Ты с ума сошла? Какая тебе школа, Юлька⁈
— Егор… — выдыхаю, но слово тонет в приступе кашля. Горло будто обожжено.
Мама суетливо ставит мне укол, папа звонит знакомому врачу. Забавно, что медсестра так остро воспринимает болезнь дочери. Но я — не её пациенты на обходе. Для неё это другое.
Я же сжимаю телефон под одеялом. Экран слепит, но пальцы дрожат, набирая номер Егора. Гудки. Гудки. Молчание.
— Серёжа… — шепчу, тыкая в контакт брата. Трубка замолкает после первого же гудка.
— Юля, пей! — мама подносит к губам стакан. Вода смешивается со вкусом какой-то медицинской гадости и слёз.
— Где Серёжа? — хриплю, отталкивая её руку. Капли жидкости проливаются на одеяло.
— Не знаю! — мама поправляет подушку. — Лежи, пока не стало хуже! Я не пойду сегодня на работу, останусь с тобой. Не переживай, уж кто-кто, а твой брат найдётся.
Тело проваливается в матрас, но мысли мечутся, как пойманные мухи. Сейчас решают его судьбу. А я здесь…
Пытаюсь снова набрать Егора. Палец скользит по экрану, нажимая не те кнопки. Гудки. Гудки. Молчание.
— Возьми трубку… — шепчу в никуда, но телефон упрямо молчит.
Жар накатывает волнами. То знобит, то бросает в пот. Сквозь дремоту слышу, как папа кричит в трубку:
— Да, врач сказал — подозрение на грипп! Нет, в больницу не поедем, если только температура поднимется!
— Какой грипп, — ворчит мама на отца, — это нервное, точно тебе, Миш, говорю. Допекли мы её всё же этими экзаменами.
— Это не экзамены, а её прогулки по ночам, — спорит папа. — Я понимаю, что парень распрекрасный, и ей крышу снесло, но всё же думать надо, когда ночью домой возвращаешься. Днём бегут в школу в одной кофте, а потом приходят домой, как замерзшие суслики. Господи, с Серёгой было куда проще! За что мне девчонка⁈
— С Серёжей сейчас весело, — парирует мама. — И Егор, и вправду, нормальный парень, так что пусть гуляет, пока не поступила, если учёбу не бросает и не нарушает комендантский час… как вчера.
— Вот я и говорю! Сидит там со своим спортсменом на стадионных лавках ледяных, а потом гриппом мучается!
Их голоса затихают, потому что они уходят на кухню, а я переворачиваюсь на другой бок.
— Не грипп… — бормочу, вцепляясь в подушку. — Надо… помочь…
Сны смешиваются с реальностью. Вот Егор стоит на краю стадиона, а я не могу докричаться — голос пропал. Вот Серёжа листает документы, и страницы рассыпаются в пепел у него в руках.
— Всё будет хорошо… — чей-то голос. Мамин? Или это я сама себе вру?
Просыпаюсь от того, что мама протирает мне лицо мокрым полотенцем. За окном уже темно, лишь уличный фонарь рисует жёлтые пятна на стене.
— Который час? — пытаюсь сесть, но мир плывёт.
— Десять вечера. Спи, — мама гладит меня по волосам, но её прикосновение обжигает.
— Серёжа? — цепляюсь за её руку.
— Не звонил, — вздыхает она. — Юлечка, успокойся, ты делаешь только хуже…
Но я не могу. Закрываю глаза, и перед ними — Егор. Его синяк, сломанная рука того урода, крики отца: «Ты опозорил нас!»
— Прости… — шепчу в темноту, но ответа нет.
Тело снова проваливается в тяжёлый сон. Где-то там, за пределами этой лихорадки, решается его судьба. А я беспомощно горю, запертая в клетке из одеял и таблеток.
* * *
Ночь. Жар спадает, но голова всё ещё тяжёлая. Сквозь сон чувствую, как кто-то осторожно трясёт меня за плечо.
— Юля… Проснись… — мамин шёпот пробивается сквозь туман в голове.
Открываю глаза. В темноте вижу её силуэт, подсвеченный включенным светом из кухни.
— Что… — голос хрипит, но голова чуть более ясная.
— Почему не сказала, что на тебя напали? — мама присаживается на край кровати, гладя меня по руке. — Серёжа звонил. Скинул новости… — она протягивает телефон. На экране — заголовок:
— Егора оправдали, — мама вытирает мою слезинку краем одеяла. — Он будет участвовать в соревнованиях.
— То есть… всё хорошо? — сажусь, прижимая телефон к груди. Экран светится, как маленький маяк.
— Да, хорошо. Твой братец — любитель скандалов постарался, — мама хмурится, но в её глазах вижу гордость старшим сыном. — Но если ещё раз скроешь такое… Навеки запру дома! Поняла?
Кивнула, пряча улыбку в подушку. Мама накрывает меня одеялом плотнее.
— Спи теперь.
Она уходит на цыпочках, прикрывая дверь. Я переворачиваюсь на бок, прижимая телефон к сердцу. Экран гаснет, но внутри горит ярче любого фонаря.
Закрываю глаза, и перед сном возникает его лицо: без синяков, без боли. Улыбается так, будто уже держит кубок. Да, я ничего для этого не сделала, но… Но главное, что с Егором всё хорошо.
— Спасибо, Серёж… — шепчу в темноту и проваливаюсь в сон, где нет тревог. Только трибуны, мяч, летящий в кольцо, и его руки, ловящие меня на краю пропасти.
Глава 38 Все получилось!
Глава 38
Все получилось!
Сквозь сон чувствую, как мама осторожно трогает мой лоб. Её рука уже не кажется холодной…
— Слава Богу… Юлечка, я на работу, — шепчет она, подтягивая повыше моё одеяло. Кивнув в полудрёме, проваливаюсь обратно в сон.
Просыпаюсь от того, что солнечный зайчик пробился между занавесками и прыгнул мне прямо на лицо. Приподнимаюсь на локте — голова не болит, тело лёгкое, будто вчерашний жар приснился.
— Не может быть… — бормочу, растягиваясь на кровати, словно котёнок. Вчера еле дышала, а сегодня — будто и не болела.
Беру с тумбочки телефон проверить время, и от всплывающего окна на экране сердце прыгает к горлу — сообщение от Егора:
«Кнопка, доброе утро. Посмотри в окно.»
Отправлено 10 минут назад. Вскакиваю с кровати босиком и бегу к окну. Занавеска со скрипом отлетает в сторону, а створка распахивается. Внизу, на тротуаре, стоит Егор. В руках — букет ромашек, а асфальт под его ногами разукрашен мелом: «Кнопка, ты лучше всех на свете!» и… нарисованы те же ромашки! Егор смотрит в телефон, а потом резко поднимает голову, будто почувствовав мой взгляд.
— Привет! — кричит, улыбаясь во весь рот и размахивая букетом ромашек. Потом ставит ладони рупором, и его громкий, звонкий голос долетает даже до нашего седьмого этажа: — Кнопка, ты лучше всех на свете!!!
— Идиот! — кричу в ответ, но смех рвётся наружу.
Он подмигивает, делая шаг к подъезду. Я срываюсь с места, забыв про тапочки. Как только гудит домофон — открываю не глядя и распахиваю дверь квартиры.