– В смысле?

– Разве тебе не интересно поговорить с мамой?

Он резко садится, и мне тоже приходится сесть.

– Интересно? – переспрашивает он. – Нет. Она бросила меня, Джесс. Ушла безо всяких объяснений.

В его голосе столько боли, что мне хочется остановиться, не давить на синяк, и без того почти черный, но у него внутри дыра, дыра в форме матери, и я хочу помочь ему ее заполнить. Я знаю, что она тяжело его ранила, но я также знаю, что она его любит. Как его можно не любить? Такого странного, честного, доброго парня.

– Она была алкоголичкой. А тебе было семь. Думаешь, ты бы понял, если бы она попыталась тогда объяснить?

Я пытаюсь говорить нежно, но Эван моментально меня одергивает:

– Достоевский говорил: «лучше быть несчастным, но знать, чем счастливым и жить в дураках». Вынужден с ним согласиться.

– я просто думаю… – Не знаю, почему мне так хочется продолжить разговор. – Может, она смотрела на это по-другому.

Эван фыркает.

– То есть, может, у нее есть своя версия событий. У тебя в голове есть версия событий, по которой мама бросила тебя, потому что не любила, но вдруг это было совсем не так? Может, она решила, что оставить тебя с Соней – это лучшее, что она может сделать? Ты не говорил с ней много лет.

Его голос напряжен.

– Не без причины.

Вспоминаю надежду Сони в ресторане, почти моментально угасшую, и ее печальное смирение. Она не перестает верить в свою дочь, даже после всей боли, которую та ей причинила, которой – не сомневаюсь – было немало.

– Ты веришь в правду, ты сам говорил. Разве отказ услышать историю мамы – не способ уйти от правды?

Он встает с кровати.

– Джесс, я знаю, ты предпочитаешь жить в мире фантазий, но факты есть факты. Для большинства из нас. Мать бросила меня после смерти отца. Мне было семь лет.

Его руки сжаты в кулаки. Мне больно за него, но я тоже пытаюсь добраться до истины. К тому же я не хочу, чтобы он упустил возможность наладить связь с единственным оставшимся родителем.