Я, все еще на кровати, беру его за руку.

– Конечно, факты есть факты. Но, может… – Стараюсь осторожно подбирать слова. – Может, правда – это что-то другое, это… набор фактов в том порядке, в котором они ближе всего твоему сердцу?

Эван отпускает мою руку.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Это опасно, так думают конспирологи и демагоги. Небо синее, Джесс. Один плюс один – это два. О таких вещах никто не спорит. Это истина.

– Но иногда небо окрашивается оранжевым, и, если взглянуть на моих родителей, можно сказать, что один плюс один – это ноль… Может, речь не идет об истине с большой буквы «И», но что, если это просто рассказ, история, которую мы себе рассказываем? – На секунду в памяти всплывает прабабушка на больничной койке, кашляющая, тяжело дышащая. – И рассказ мамы отличается от твоего.

Я снова протягиваю к нему руку, но он ее стряхивает. Никогда не видела его таким.

– То есть у каждого может быть своя конкретная правда? Знаешь, как это называется, Джесс? Привилегия.

«Привилегия»? Значит, вот в чем дело. Вот почему он не принял от меня деньги, почему он так отреагировал, когда я упомянула Гарвард, почему он думает, что мне стыдно знакомить его с семьей.

– Это безумие, – говорит Эван.

Во мне вспыхивает гнев.

– Так я привилегированная и безумная?

– Я не говорил, что ты такая.

– Конечно, я не такая, это только вся моя жизнь, – саркастически говорю я.

– И да, верить, что твоя прабабушка – Анастасия Романова, это безумие.

Встаю прямо перед ним.

– Это ты сказал мне, что она Анастасия, – напоминаю я, тыкая его пальцем в грудь.

– Может, я просто замечтался. Красивая девушка приносит такую загадку…

Игнорирую, что он назвал меня красивой.

– «Я тебе не очередная загадка». Кто это сказал?