— Не вижу себя в таком описании. Я не сильная. Пожалуй, что я нетерпима, и это мой недостаток. Мне не хватает терпения на людей. Софи сказала Гаю, что он женился на чудовище.

— Софи! — с презрением выговорил Кларенс.

— Иногда мне кажется, что я окончу свои дни одинокой, сумасшедшей, оборванной старухой где-то у канавы, — сказала Гарриет.

— Почему это вдруг? — раздраженно спросил Кларенс. — У вас же есть Гай. Полагаю, у вас всегда будет Гай.

— А у него всегда будет весь остальной мир.

Проезжая по Каля-Викторией, они увидели, что в парке Чишмиджиу погасили иллюминацию. Летом люди гуляли там ночи напролет, но теперь парк был тих и заброшен — темный оазис посреди притихшего города.

— Восточный Париж оплакивает своего собрата, — сказал Кларенс.

Окна Немецкого бюро, напротив, ярко светились и по-прежнему притягивали внимание прохожих. Красные стрелки, словно клещи, сжимались вокруг Парижа.

Войдя в театр, они попали в иной мир — настолько иной, что, казалось, это была другая планета. Вокруг суетились люди, настолько зачарованные Гаем и постановкой, что они словно утратили всякое чувство реальности. Охваченные творческим пылом, они предвкушали успех, а не поражение.

Кларенса тоже увлекла эта атмосфера.

— Должен вас покинуть, — сказал он. — Гай хочет, чтобы к одиннадцати мы были готовы и полностью одеты.

Он исчез в коридорах в поисках своей артистической.

Гарриет некоторое время неуверенно стояла на месте, после чего отправилась на поиски знакомых лиц, но все, кого она встречала, спешили мимо, слишком погруженные в театральный мир, чтобы обратить на нее внимание. Только Якимов, уже наряженный в розовое трико и розовую бархатную мантию, остановился и спросил:

— Что случилось, дорогая моя? У вас встревоженный вид.

— Все встревожены, — ответила она. — Немцы почти вошли в Париж.

— В самом деле?!

На мгновение он опечалился, но тут же кто-то позвал его, и его лицо прояснилось. Он удалился, влекомый своими, куда более важными, делами.

Гарриет надеялась, что сможет помочь с костюмами, но она была всего лишь их автором. Все вопросы и жалобы адресовались хозяйке костюмерной — студентке с булавками во рту и иголкой и ватой в руках. Гарриет немного постояла рядом, надеясь, что кто-то обратится и к ней, но девушка торопливо и застенчиво улыбнулась ей, намекая, что прекрасно справится сама.

Гарриет никогда не поощряла студентов. На самом деле ее раздражало, как собственнически они относятся к Гаю и его времени, поэтому она понимала, что ей следует винить только себя за то, что с ней держатся скорее уважительно, чем дружелюбно.