Одна его рука болела; он почувствовал, что за эту руку он прикован цепью к столбу, подпирающему своды башни, на дне которой он лежал в компании многих других узников. Вокруг раздавался храп спящих, стоны больных и раненых, крики во сне тех, кому ещё снились пережитые пытки; их сопровождал монотонный шум ветра и плеск лимановой воды о стены тюрьмы. Несколько десятков таких же пленников, как он, лежали, прикованные к столбу, облокотившиеся на него или опрокинутые на пол, выложенный камнем и сухим тростником.

Все были так измучены, так несчастны, что ни один из них не взглянул на вновь прибывшего товарища, не имел сочувствия. Поскольку несчастье, бедность угнетают и закаляют человека; счастье делает его нежным и милосердным; и хоть долго предполагали обратное, сегодня мы отлично знаем, что это правда. Счастливые люди несколько стыдятся своего счастья рядом с недолей, и если не из более благородных побуждений, то для того, чтобы не смотреть на страдание, помогут ему; напротив, страждущие, измученные всегда отвечают на жалобу словами Гватимозина: «А разве я на розах?»

Все товарищи Надбужанина, казалось, были совсем равнодушны к своей и чужой беде. Тот, кто мог уснуть, несмотря на холод, сырость, смрадную духоту и свои раны, спали; те, к которым сон не шёл, стонали от отчаянья либо молчали в оцепенении.

Ни один не наклонился к просыпающимуся с болезненным стоном пленнику. Товарищ, лежавший тут же на одной лежанке, только толкнул его собой и, повернув голову на плечо, равнодушно поглядел, говоря вполголоса: «Живой».

— Я бы предпочёл умереть! — сказал шляхтич.

— Любой из нас каждый день это говорит, — ответил, отворачиваясь и укладываясь ко сну, невольник, — но чем это поможет?

Сказав это, он уснул, или притворился спящим.

Постепенно на дне башни начало проясняться и глазам Надбужанина предстало ужасное зрелище. Вокруг столба, растянувшись на тростнике, лежали, сидели, дрожали скрюченные, бедные пленники, прикованные одни за ноги, другие за руки, иные за пояс, по большей части обнажённые, оборванные, ужасно раненые, с неприкрытыми ранами, неперевязанными, гнойными, омерзительно гниющими.

Седой старец умирал с другой стороны столбы, ругаясь и жалуясь.

— Жена, дети! — кричал он. — Свои! Все забыли, никто не выкупил. Жена, дети — будьте прокляты. Пусть им правосудие Божье такими муками, как мои, заплатит на другом свете. Дети! Нет у меня детей! Не имею детей! Пусть будут прокляты! Пять раз я посылал за выкупом.

И, всё тише сетуя, он остыл и оцепенел.

Лежавшие рядом только подняли головы и снова упали на тростник.