Выход на улицы в февральские дни означал подлинную патриотическую мобилизацию, проходящую не по воле властей, как в 1914 году, а по велению совести. Ю. Волин описывал сценку на улице 26 февраля: из дверей дома вышел молодой офицер, а следом выбежала женщина с криками «Ника! Милый! Родной! Вернись! Тебя убьют!». Он ей отвечал: «Пусть, Вера! Но я умру честным… если меня будут вызывать из полка, ты скажи правду, Вера… Скажи, прапорщик Васильев был всегда социал-демократом… он честно пошел на вашу мобилизацию, и не может дезертировать, когда сзывается на бой рабочая армия…»
В публичном пространстве мартовских дней доминировали позитивные чувства, нередко демонстрировавшие попытку современников выдать желаемое за действительное. Так, несмотря на известные эксцессы Февраля (убийства офицеров, городовых, погром продовольственных, ювелирных магазинов, аптек), некоторые восторженные современники отрицали факты насилия со стороны революционных толп. Член ЦК кадетов А. В. Тыркова в своем дневнике пыталась представить февральские беспорядки в Петрограде в виде всеобщего восторга, безобидного праздника, отметив, что «толпа ни разу не была оскорбительна»[323]. Схожие эмоционально-восторженные оценки, отрицавшие значительную роль насилия, сохранили записи Е. Зозули, Н. Морозова, И. Даинского, Я. Окунева, Н. Окунева и других очевидцев. Даже статс-дама Е. А. Нарышкина записала 28 февраля не без определенного удовлетворения свершившимся переворотом: «На улицах полный порядок, нигде ни малейшего насилия. Стреляют только в зачинщиков; тех, кто сдал оружие, оставляют в покое… Полная революция произведена спокойно»[324]. Другие, не осуждая действий революционного народа, признавали их амбивалентный характер. «Ах – толпа… Подлые и благородные порывы ей одинаково доступны и приходят мгновенно друг другу на смену», – записал монархист-прогрессист В. В. Шульгин 3 марта[325].