Утром наш отряд выехал из Нарабанчи. Доможиров отпустил Чултун-бэйсэ и обоих торговых делегатов. Оссендовский засыпал меня вопросами, желая непременно знать о том, что произошло ночью в полевом лагере. Он слышал пулеметные очереди и крики бойцов, подумал, что этой ночью меня, скорее всего, расстреляли, и очень беспокоился о собственной судьбе. Его бесила моя скрытность – я не ответил на его многочисленные вопросы, – а еще больше то, что участия его в делах с освобождением сайда Улясутая не потребовалось. Выходило, что недельный путь через ледяную монгольскую пустыню был проделан Оссендовским напрасно. Все это не мешало ему, сидя у теплого очага на уртонах, заносить в блокнот свои впечатления и воспоминания, коих, судя по затрачиваемому на запись времени, было предостаточно.

В Улясутае я узнал от Михайлова, что из города уехал Бурдуков, а откуда-то с запада прибыл новый русский офицер, полковник Петр Николаевич Полетико, в сопровождении братьев Филипповых. Михайлову были предъявлены документы «от Центрального российского комитета по борьбе с большевиками». На основе этих бумаг Полетико требовал от полковника сдачи власти в Улясутае. Во время нашего отсутствия было проведено офицерское собрание, на котором прибывшим учинили длительный допрос. Мнения военных разделились. Сам Михайлов склонен был верить в слова Полетико, другие же считали, что он большевистский шпион и его следует расстрелять. Последнее слово оставалось за Михайловым, и он посчитал правильным передать Полетико власть, назначив того комендантом города.

– Как же так, Максим Михалыч? – удивился я, сидя за столом в доме полковника в день нашего возвращения в Улясутай. – Мне кажутся нелогичными и странными твои действия. Сначала это разграбление китайского каравана. В городе ходят слухи о том, что ты участвовал в дележе награбленного и отказал сайду Чултун-бэйсэ в возврате ценностей, конфискованных у китайцев. Теперь вот эта передача власти какому-то проходимцу с запада, представившему тебе документ от организации, о которой никто раньше и не слышал.

– Кирилл, ты парень молодой, несемейный. У тебя в голове много мусора. Я, конечно, уважаю барона и считаю его дело правильным, но, когда в город прибудут унгерновские комиссары, меня непременно вздернут за шею, не пожалеют и мою Варьку. Унгерн не забывает обид, для него нет срока давности, я не хочу под старость лет встать под удар его легендарного ташура. – Михайлов разлил настойку по стаканам и, не чокаясь, выпил. – На караван с китайцами мы ведь напали по приказу твоего Доможирова. Ты же помнишь, я был против кровопролития. А ценности – да, поделили. Ну так они по праву больше принадлежат нам, чем сайду, которому мы вернули власть с помощью своих штыков! Он и его монголы не проливали крови, никто себе сраку не драл, выгоняя китайцев из города. Начнись тут погромы, монголы сядут на своих скакунов, и только снег завьется следом, а русская кровушка прольется – кто по нам заплачет?