– Здравствуйте, добрый мой опекун… Без вас из последнего меня бы двоюродный брат выгнал. Видите, я почти скиталец. Он и его шурин насели на меня…

Он указал рукой на свой небольшой двор.

– Людей при мне мало осталось! Землевладельцы пошли за счастьем, к Одоничу! Помоги, раз ты милосердный!

– Будь спокоен, – отпарировал он, – мы за тем едем в Гонсаву, чтобы ваш спор с Одоничем и мой со Святополком закончить согласием. Бог милостив, сделаем его!

Тонконогий улыбнулся, а так как подъезжали другие князья, он сначала приблизился, приветствуя поклоном князя Генриха, который склонил ему голову, потом Конрада. Тот едва дал знак, что его узнал, посмотрел на маленькую и жалкую свиту, на бледное и уставшее лицо Владислава, и молчал.

Лешек, который ехал рядом с Генрихом, дал при себе место Тонконогому. Его свита, заехав с тыла, соединилась с силезцами, краковянами и мазурами.

– Было время, – начал Тонконогий, – чтобы вы наводили порядок, вы и духовные, потому что сперва меня бы выгнали прочь, а потом… пошли бы на вас…

– Э! – вставил издали Конрад. – Не гневайся на то, что я скажу: ты сам во многом виноват. Одоничу нужно было сразу отдать его часть, лишь бы сидел на ней спокойно.

– Вы ошибаетесь в этом, – ответил медленно и безучастно Тонконогий, – ему всегда не хватает. Кровь в нём отцовская, однако же тот встал против нашего родного и с ним хотел войну вести! Мог бы подождать, потому что я не долговечный, а сын – ксендз, забрал бы и так всё.

Князь Генрих покачал головой.

– Это удивительно, Владислав, – сказал он, – сына вы облачили в духовную одежду, а сами против себя князей поставили. С этого все несчастья ваши, верьте мне. С костёлом борьба тяжела!

– Я не борюсь с ним, – сказал Владислав, – но он со мной, всё мне перечёркивают, ни в чём помогать не хотят, я должен защищаться, потому что иначе пропал бы.

– Не знаю, кто из вас виновен, – докончил князь Генрих, – а то верно, что духовенство негодует на тебя. Ты бы с Одоничем справился, если бы не оно.

Князь Владислав поправил шлем, и не могли продолжать о том дальше разговор, потому что дали знать, что приближался архиепископ Гнезненский.

Все засуетились от этой новости, приготовились к приёму его как начальника костёла и, естественно, в то время самого могущественного владыку.

Ни один князь по одиночки не имел той силы, что он. Все они вместе не могли с ним справиться. Обойдя то, что в руках он держал молнии анафемы, был он главой епископов, был наивысшим пастырем во всех землях духовенства. По правде сказать, новые ордена, такие, как устава Доминика и Франциска, старались о том, чтобы независеть от епископа и свою главу иметь в Риме, однако пастыри имели косвенное влияние и ни один орден не мог предавать общего дела костёла.