– Мне тоже путешествие не по вкусу, – говорил он, – всё это как-то складывается на плохое предзнаменование.

Перегрину из Виссенбурга, что при князе, баба пророчила, что с дороги не вернётся.

И старик рассказал.

– И это правда, – пробормотал шут серьёзно, – потому что этому учит опыт, что, кто едет смеясь, плача возвращается.

– Это только для шутов правда! – воскликнул Яшко. – А не для нас, что над всем смеёмся и никогда не плачем.

В Гонсаве будет весело! Хей! Хей! Из Кракова туда много потянулось торговцев и шинкарей с бочками, которых я знаю, и музыкантов, и фокусников, и красивых девушек, которым было бы нечего делать без нас в городе.

Трусия насторожил уши.

– Милостивый пане, если там есть шинкари и девушки, и мясо найдётся, и я бы туда направился.

– Иди, если успеешь, и тебе там что-нибудь обломится, когда панам надоест.

– Получить кулаком в бок или мечом по голове, – проговорил Трусия, – я бы совсем не рад был, а там с этим будет легче, чем с динарами. И думаю, если Перегрину там придётся погибнуть, а он большой пан, что же говорить обо мне!

– Ты должен знать, – воскликнул Яшко, – что, где бьют, там лучше быть в шкуре маленького человека.

Трусия начал петь и так кончился разговор, потому что языки уже ходили, словно на них надели деревянные башмаки.

Ночью приехал из замка Воевода и всё сыновнее собрание вместе с Трусией прогнал.

Следующим утром с большим лагерем потянулись дальше, сначала выслушав мессу, на которой князь Генрих набожностью своей превосходил всех. Епископ Вроцлавский ехать не хотел, сказывался больным. Архидиакон благословил на дорогу и весь этот народ двинулся, собираясь ещё встретиться и соединиться с князем Конрадом, который хотел сопровождать брата.

Так во время путешествия росло окружение Лешека и его сила.

Конрад, разложившись в поле лагерем, ждал брата, и выехал на милю ему навстречу со своим двором, капелланами, урядниками двора и значительной свитой, потому что ему было важно, чтобы в глазах людей показался не менее солидным, чем Лешек.

Не всегда там хватало на прекрасное выступление, но хоть должна была быть видимость, чтобы угодить гордости Конрада. Когда здоровались на тракте, Мшщуй поглядел только, не привёл ли с собой снова крестоносцев; не заметил их тут, однако, был ли этому рад, или гневался, никто по нему не узнал. С некоторого времени, когда он должен был находиться по приказу епископа на дворе, с его лица ничего прочесть было нельзя. Однако оно было пасмурным, безучастным и застывшым. Он вздрагивал, когда немец был рядом, или когда их язык слышал, который его раздражал.