– Милосердный отче, – крикнул он, поднимая вверх руки, – вы не сделаете этого, потому что вам жаль бедного кающегося. Бросить меня окованного в темноту – это смерть!

– Значит, молчи! – сказал епископ. – Я приказываю!

И крест над ним сделал.

Нищий, словно чудом поражённый, закрыл уста, но кровавые глаза поднял к небу и умолял, чтобы их развязали. Он шёл за епископом и стонал.

– Не развяжу тебе уст, нет, – говорил Иво, – иди, молись за грехи, а у людей необходимого мужества не отнимай.

Проводив епископа в костёл, Хебда не смел войти в него за ним. Лёг крестом у порога…

С этого дня голоса из его уст не слышали, бегал только испуганный, показывая что-то руками, ударяя себя в грудь и шею, то на замок, то к северу пальцы вытягивая.

Пришёл наконец день назначенного отъезда. С утра ещё княгиня, прибежав к мужу, напрасно пробовала его остановить, потом сама сопровождать его настаивала, а когда и на это Лешек согласиться не мог, безутешная в плаче, в тревоге, окружённая своими женщинами, она продержалась вплоть до отъезда. Когда вошёл князь с ней попрощаться, она бросилась перед ним на землю и слуги должны были её поднимать, потому что встать сил не имела.

– Моя милая и дражайшая, – сказал он, обнимая заплаканную и ослабевшую, – а если бы даже в действительности, от чего упаси Боже, пришлось мне погибнуть! Без воли Всевышнего этого произойти не может, нужно ей сдаться. Если моя кровь должна пролиться, дабы принести отвращение к человекоубийству и на века от него воздержать…

Не дала ему княгиня говорить дальше. Лешек, хоть временно загрустивший от этой жалости, был в хорошем настроении, путешествие улыбалось ему – золотой мир был его плодом.

Епископ Иво подошёл утешить княгиню и заверить, что над паном все будут бдить, благословил и помолился; несмотря на это, когда собрались расходиться, потерявшую сознание княгиню слуги вынесли на кровать.

Лешек уже в кольчуге, со шлемом на голове, взял ещё маленького Болька на руки и прижал его к груди, взял Саломею, которая завидуя брату, тянула за одежду, и поцеловал обоих.

Тоскливо ему было расставаться со своим спокойным двором, женой и детьми, но тревоги не имел никакой.

По дороге был Вроцлав, откуда князь должен был забрать с собой уже готового Генриха и епископа Вроцлавского, хотя тот, однажды уже поспорив с Иво Одроважем о первенстве иерархии, где Иво уступил, не очень стремился на съезд.

Во Вроцлаве ожидали Лешека с многочисленным двором…

Бородатый выехал ему навстречу с добрым сердцем и в достаточно хорошем настроении. Не изменило его даже то, что заметил в свите Мшщуя, против которого, хоть его невиновность была явной, всегда зуб имели за ненависть к немцам. Он больше мог иметь предубеждения к тем, что так жестоко его мучили, хотя его невиновности имели свидетельство. Держался также в стороне, ни к кому не приближаясь, хотя Перегрин по княжескому приказу приветствовал его и рад был вступить в разговор.