В течение всего дня, который должны были провести во Вроцлаве, прежде чем князь Генрих отправит вперёд свой обоз, а Лешек отдохнёт, Мшщуй в замке не остался. В городе он держался с постоялым двором, предназначенным для части двора.

Из краковских старшин Лешека сопровождал Марек Воевода, который в своей свите, хоть не явно, имел сына Яшка, поскольку тот упёрся и поклялся, что хотя бы один, направится к Гонсаве.

Воевода с сыном поселился у Суленты, принявшего своего опекуна с великой помпой. Он сам, жена, челядь убраны были празднично, дом выстелен коврами, стол был накрыт в течение всего дня.

Воевода, вынужденный быть около князя, мало этим пользовался, но Яшко, позвав разных приятелей из лагеря, не забыв о Никоше, приказав и других позвать, охотно использовал дары Суленты. Всего было вдоволь, много веселья.

Трусия отлично балагурил и без воспоминаний о приключениях Мшщуя не обошлось. Его здесь все считали волшебником, удивляясь, что набожный пан мог терпеть его при себе.

Выпив, приятели Яшка и он сам пошли бы в пляс, также желая вытянуть старого Суленту, если бы кто-нибудь играл, но музыки не было. Поэтому очень громко выкрикивали, пользуясь тем, что дом купца был расположен далеко от замка.

– Дай Боже, – отозвался наполовину пьяный Никош, – чтобы вы так же весело возвращались, как едете. Мне также приказали ехать с лошадьми в Гонсаву, мне так не хочется, что я бы от этого откупился.

– Я знаю почему, – рассмеялся Яшко, – тебе твою вдовушку жаль. Ты бы предпочёл при ней и с тёплым пивком сидеть спокойно.

Лешек устыдился и немного разгневался, не хотел, чтобы громко говорили о вдове.

– У пустых всё пусто, – отозвался он горячо, – а вы должны знать, что вдова почти так же, как монашка стала…

Когда Яшко ещё смеялся, Никош с великой серьёзностью начал рассказывать, что маленький орден (Миноритов), который привели в Кросну, принимал благочестивых особ, живущих в миру, в свой круг, и позволял им остаться дома, лишь бы сохраняли некоторые молитвы, посты и умерщвления.

Трусия хотел пошутить, что он запишется в этот орден, лишь бы ему каждую пятницу давали жирную рыбу, но набожный Никош ударил его так, огорчённый этим своеволием языка, что шут, плача, упал на пол. На самом деле слёзы были выдуманные, но не решался уже шутить ни над вдовой, ни над орденом.

Только менее набожный, чем вроцлавцы, и более дерзкий, Яшко добавил, что вдова, наверное, по той причине, умерщвляя себя в пятницу и среду, Никоша не принимала, потому что был – жирный.

Смеялись и шалили без меры. Никош был постоянно грустный.