Когда однажды началась эта погоня за зверем, границ и законов этой земли никто не помнил, и никто бы не смел противостоять князьям. Осень также как раз точно для неё была создана, лучшая пора, и почти каждый вечер жарились на костре окорока и лопатки серны и оленя, а лосину в котлах варили для обычных людей. Рыбы по дороге было вдоволь, и тех, что её любили ловить. В конце концов эта благословенная каша, первая и самая обычная еда, с какой-нибудь начинкой, утоляла голод.

То, что стога сена с дороги исчезали, а их владельцы только штыри, при которых были постелены, находили, – не новость это была, потому что там, где проходила толпа лошадей, ни один стог не оставался.

Их также ставили подальше от трактов и людских глаз.

И хотя на вредителей, что срывали бортьи, и на тех, что бобровые горы портили, были суровые законы, княжеские люди не очень на это смотрели, в такой толпе найти виновника было невозможно.

Панским дворам в такое время служила самая полная свобода, также всегда княжеские люди предпочитали быть в дороге и в походе, чем сидеть дома; и хорошее настроение сопровождало их с утра до ночи.

Только Мшщуй держался в стороне или при брате епископе, или при князе. С тем, однако, он реже встречался, потому что паны почти всегда ехали вместе.

Князь Генрих распоряжался богослужением и напоминал о нём, хотя и Лешек его не оттягивал. Менее всего показывал к нему побуждение Конрад, хотя и духовных при нём хватало. Те же несли почти светскую службу.

Весь этот табор уже приближался к цели путешествия, когда одного дня перед вечером увидели довольно значительный кортеж, который, казалось, ожидал приближающихся князей.

На челе его стоял муж на коне, с тонкими ножками, в котором узнали старшего князя Владислава. За ним весь двор его в достаточно рассеянной и беспорядочной кучке, на которой были видны следы войны и скитаний; она живо была занята каким-то рассуждением, потому что все крутили руками и шум с выкриками доходил издалека.

Лешек, как со всеми был добрым и любезным, так и к Тонконогому, который однажды не хотел дать занять ему столицу без позволения, а потом её добровольно уступил, показывал очень большую нежность. Как только его узнали, он сам поспешил навстречу.

Узнав его, князь Владислав спешно подъехал, и они встретились, подавая друг другу руку.

Лешек, платя за своё доброе сердце, приветствовал почти со слезами, Тонконогий, которому не повезло и на опеку краковского князя имел всю надежду на восстановление своей постоянно растаскиваемой собственности, низко кланялся перед младшим родственником, и первое слово, которое сказал, было: