Наступил полдень. Из-за пролетающих облаков на мгновение показалось бледное солнце и исчезло.

Битва не прекращалась… Цезарини молился, высматривая короля, но его уже увидеть было невозможно. Со своей верной свитой он находился в первых рядах.

Уже после полудня пешком, потеряв коня, раненный в лицо, потому что неосторожно снял шлем, показался хромающий Ласоцкий.

К нему поспешил Грегор из Санока.

– Как дела у короля? – воскликнул он.

И кардинал к нему повернулся.

– У короля! – сказал Доленга. – В него вонзилось столько стрел; не знаю, не ранила ли его какая-нибудь, но я видел, как он мчался вперёд, разбивал и рубил нехристей. Подканцлер тщетно его сдерживал. Он не хотел уступить, хотя на эти горы взобраться за ними нельзя, эта саранча падает нам на шеи.

Цезарини побледнел. Наконец он сам разглядел опасность и его охватила тревога за короля.

– Возьмите моего коня, – сказал он, – и если у вас есть силы, поезжайте к королю, убедите его возвращаться.

Ему нужно уберечь себя для лучших времён.

Опускались сумерки, когда наконец, армия, которая чудом храбрости поднялась на первые возвышенности, нанеся туркам немало ударов, потому что ими были усеяны склоны, постепенно из-за одной ночи начало отступать.

Грегор из Санока ждал только короля, ещё более нетерпеливый Цезарини выехал ему навстречу. На горах можно было увидеть толпы убегающих турок, скрывающихся в ущельях, и лежащие штабилями на снежных равнинах трупы. Возвращающиеся полки тянули победную песнь, которую ветер, срываясь, разносил. Небеса обещали ночью безоблачное небо и мороз.

Звёзды, что в этот день в Польше объявляют праздничный ужин со старохристианской традицией преломления освящённого хлеба, тут светили возвращающимся с боя, изголодавшимся, раненым, уставшим, но разгорячённым победой.

Подканцлер и все те, что вчера требовали возвращения, в этот день творили чудеса, армия, за исключением наёмных папских солдат и иноземцев, не привыкших к холоду, окостеневших, билась геройски. Король возвращался, раненный в руку, поражённый множеством стрел, из которых только одна пробила его доспехи и кольчугу.

Эта незначительная рана, льющая из неё кровь радовали юношу. Он глядел на неё с гордостью, показывал её счастливый. Была это кровь, пролитая за веру.

Теперь он ехал с поднятым шлемом, смеясь и оживлённо разговаривая с Торновскими, так же, как когда-то в галереях Краковского замка они проказничали и дразнили друг друга.

Над их головами развевались продырявленные стрелами хоругви св. Вацлава, Георгия и королевская. Старые рыцари ехали серьёзные и задумчивые. У них было слово короля, что это была последняя битва… Дальше продвигаться было нельзя. Однако предвидели, что опьянение этим боем осложнит возвращение.