Подканцлер совещался со своими. Словно исполняя вчерашний приказ короля, решили готовиться сворачивать лагерь.

Владислав с радостным лицом поздоровался с Грегором, показывая ему свою рану, помятые доспехи и целый ворох стрел, который вёз оруженосец, вынув их из королевского снаряжения.

– Слава Богу, день у нас был добрый и счастливый! – воскликнул король, входя с Грегором в палатку.

– Милостивый пане, – сказал смело магистр, – Бог благословил ваше благочестивое оружие, но также это последний день боя. У нас в плену зять Амурата, пал Беглербей, Румелли, турков пало достаточно, обратили в пыль множество крепостей и замков, набрали столько знамён, что ими своды костёла в Буде можно будет завешать. Пора возвращаться!

Владислав грустно отвернулся. Цезарини, который уже, может, был научен опытом этого дня, молчал.

Вскоре подоспели венгерские вожди и польское начальство.

Все согласно настаивали, чтобы дальше этого ущелья Ислади не продвигаться. Больных людей, раненых коней было не счесть, часть повозок дальше уже не могла идти. Провизия была исчерпана. Возможно, с помощью Цезарини король хотел бы сломить препятствия и хотя бы с небольшой горсткой продвигаться вперёд, не мог идти против мнения всех. Поэтому на следующий день, в самое Рождество, после праздничных богослужений, устроенных в шатрах, в которые ломились рыцари, стали готовиться в дорогу.

Большое количество повозок, упряжи, доспехов, военного снаряжения должны были отдать в жертву огню, дабы не достались врагу. Раненых коней приказали добивать. Сложили гигантские костры, подожгли, и рыцарство окружило их, весело возле них согреваясь.

От той новости, что дали приказы сворачивать лагерь и возвращаться, во все сердца вступила храбрость.

Вчерашние воины, турки, засевшие в горах, взирали из-за них на эти приготовления, не понимая, что означали.

Король весь этот день отдыхал. Рану перевязали и залили бальзамом, который был с собой у Цезарини. Остатки запасов еды оставили в палатках для рыцарства, но эта трапеза на поле боя была поистине рыцарской и монашеской, и едва могла утолить донимающий голод.

На второй день праздника полки пришли в движение, не без осторожности выходя из ущелей, потому что можно было предвидеть, что турки будут выбегать из засад и проверять, устал ли неприятель, который отступал, не потерял ли мужества и силу.

Сразу на другой день неверные, собравшись в кучу, с громким криком бросилось на таборы и хвост колонны, полагая, что без труда справятся с уходящими уставшими воинами.

Сожжение телег, убийство лошадей, последняя кровавая битва позволяли догадываться, что войско чувствовало себя слабым. Едва король услышал дикий визг и знакомый шелест стрел, уже ничто его удержать не могло. Он, его молодёжь, польское командование, также другие полки повернулись к врагу с такой готовностью к бою и пылом, что турки смешались, увидев их, и начали отступать.