— А мне кажется — это бесплодные мечтания. Германия во вражеском кольце! И мы, эмигранты, становимся заложниками, — вздохнула Татьяна.

— Да, надежда невелика. Но она пока оправданна, — убеждённо проговорил Лучников.

— Пустая затея. Поздно немцы прозрели! — Павел бросил на стол кулак. — Слыхал, что отвечали сегодня бывшие красноармейцы? Хоть один из них захотел служить у Власова? Больше скажу. Прошлой весной в Дабендорфе мне рассказали, как десять курсантов школы РОА предпочли вербовочной работе возвращение в концлагерь. Вот где коммунистическая закалка! Это тогда, когда фронт шёл по Курской дуге. А теперь Советы уже на Висле! До Берлина рукой подать. Зачем же красноармейцу к нам перебегать? Ему и с политруком хорошо.

— А я абсолютно уверен, что война затянется. Русский народ и казаки способны на бунт!

Василий умолк, привлечённый, как и другие посетители, спором у входной двери. Плечистый бородач в потрёпанном пальто и обвисшей шляпе, с которой капаю, всё-таки упросил долговязого швейцара пропустить к стойке. Наблюдая за тем, как он, повернувшись вполоборота, расплачивается за стакан вина, Татьяна с изумлением прошептала:

— Это же ваш приятель! Помните, вы приходили к нам и спорили тогда о Корнилове?

Муж прищурился, насмешливо вскрикнул:

— Деникинец! Как же... Помню. Он нас с Павлом разубеждал воевать. И вот пожалуйста... Каков голубчик! Глядеть стыдно...

Неприязненное чувство осталось от последней встречи с ротмистром и у Павла. Однако он встал и подошёл к стойке. Владимир, изрядно вымокший, тянул рейнвейн. Не сразу он обратил взор на давнего знакомца. И, узнав, как будто ничуть не удивился:

— Казакуете?

— В каком смысле? Служим, как видишь.

— Да, разумеется... У вас абсо-олют-но свой алтарь, казачий. Да проку мало!

— Знаешь, почему я подошёл к тебе? — с трудом сдерживая себя, спросил Павел. — Потому что тот спор — помнишь? — хочу довершить.

— Что так? Аль задело? — пьяненько ухмыльнулся Силаев.

— Ты и тогда и теперь кочевряжишься. Дескать, всех умней... Трус ты и бездельник! Понял? — Павел задохнулся, хрипло вымолвил: — Ещё сказать? Так знай! Я с детства привык по дороге ездить, куда бы ни виляла и кто бы ни загораживал. А ты — по обочинам! Повоевал когда-то и — в сторонку. Шатаешься, винцо пьёшь... А я и другие былое помним. И у меня, ты верно сказал, свой — казачий алтарь! Умру с ним, а не отдам!

— И умирай, помяну... — с прежним самообладанием, вздохнув, пообещал бродяга. — Вероятно, ты прав. Разленился я. Доля такая. Числюсь в пожарной команде... А вы чего добились? Единственного. Возможности убивать! Убивать всех, кто против Гитлера. Русских, сербов, французов... В крови у вас руки, Шаганов. Потому и прячетесь за высокими фразами... Так что, братец, поехал ты дорогой, да не той. Прощай!