— Как вам приказ англичан? — обратился он к Павлу, забрасывая ногу на ногу, покачивая носком зеркально отливающего сапога.

— Мы лишаемся всякой самозащиты. Фактически сегодня, 26 мая, казачье войско прекращает своё существование!

— Когда мне сообщили о тотальном разоружении, о том, что нам выдадут более совершенное английское оружие, я вспомнил анекдотец. Сидит цыган на телеге и смотрит на свою чумазую орду. И думает: то ли этих отмыть, то ли новых, чистеньких наклепать? Вот так же, как этот болван, думают некоторые казачьи генералы! Дело идёт к выдаче нас Советам. Сегодня утром в Мюллене арестовали фон Паннвица! Из короткого донесения, которое успели получить, явствует, что он передан сталинцам.

Что-то оборвалось в груди у Павла, он с острой, внезапной болью подумал: «Началось!» Ждать аудиенции у Соломахина, пожалуй, не имело смысла. Он вернулся в комендатуру, забрал свои документы, паспорт, подтверждающий французское гражданство. Пересчитал жалованье за два последних месяца. Затем кликнул мотоциклиста и, дав распоряжение сотнику Якимчуку, своему заместителю, вновь направился в Пеггец.

Минули окраину Лиенца, пересекли железную дорогу и разогнались по шоссе к подгорью, где громоздились бараки лагеря. Солнце высвечивало долину Драу, расступающуюся меж горных громадин к юго-востоку. Вдоль дороги мелькали потравленные казачьими лошадьми луга. Местами на выступах скал громоздились сосны. А в глубине долины туманно синели неведомые, наверное уже словенские, горы... Отрешённо поглядывая по сторонам, Павел обдумывал, что следует сделать, в какой последовательности. Решение покинуть Стан было твёрдым. Впервые он подумал об этом дня три назад, когда один из его подчинённых сообщил о странных плакатах. Английское командование обращалось к местному населению с просьбой: в случае «масштабных массовых мероприятий» не помогать казакам и не давать им укрытия.

К разочарованию Павла, его родные перебрались на правобережье Драу, в Тристах, где биваком жили донцы и терцы. Объезжать было далеко, и он, оставив мотоциклиста, по шаткому подвесному мосту перебрался к беженским подводам. Они стояли рядами близ шоссе и в прибрежных лесках. Павел шёл по табору, слыша родную речь, вдыхая запахи костров, свежескошенного сена, лошадей. Стреноженные табунки паслись на виду. Наконец увидел знакомую кибитку, в сторонке — отца, ошкуривающего топориком кол, Полину, хуторянина Звонарёва. Он подошёл к ним. Спустя минут десять, когда остался наедине с отцом и Полиной, сообщил, для чего приехал.

— Собирайтесь. Оповещу через день-другой. Поднимемся в горы. Поживём у тирольцев. Они охотно берут работников в летнюю пору заготавливать дрова и сено. А затем переберёмся в Швейцарию. У меня там знакомый. Русский. У него — ферма.