Тихон Маркяныч, прихворнувший с вечера, выпутал из поредевшей бороды щепку, устало опустил руку. Он сидел на чурке сгорбившись. И, подумав, поднял на сына свои светлые подслеповатые глаза.

— Тобе, сынок, видней. Ты чина высокого и заправляешь с генералами. Раз припекло — дожидаться нечего... Тольки ты, Паня, не обижайся. Не горячись. Мы с Полиной надысь совет держали. И порешили остаться тута, при подводе. В мои ли годики по горам сигать? От смерти удирать? От ней не скроешься! И рад бы, да запас силёнок вышел. Стратил до копейки... Нет! Мы всю жисть с казаками, блукатили с ними и обчий суд примем! А ты ишо крепкий, тобе казачонка поднимать. Раз даёт так Господь — его не переспоришь. Мне на самом деле всё немило кругом. Должно, и на покой пора... А Полинка... Я её не держу. Как сама хочет... Могет, уговоришь?

— Меня уговаривать нечего! — сурово отозвалась старшая сноха. — Как я вас одного брошу? Такого греха не приму. Как Бог присудит, так и будет.

— Вас выдадут Советам, — произнёс Павел с интонацией, которой обычно говорят с упрямыми детьми. — В лучшем случае не расстреляют сразу, а замучают в сталинском концлагере. Это вы понимаете?

И отец, и Полина неуступчиво молчали. Павел вспылил, прошёлся вдоль подводы.

— Собирайтесь! Приеду — заберу. А нет — увезу под арестом. Будет так! А меня вы знаете...

Тихон Маркяныч с живостью поднялся, сердито топнул.

— Цыц! Тута я старший! Ишь, моду взял командовать! Такое сказануть: отца под арестом! Моё порешенье ты слыхал. И не суперечь! Одно дело — твоя семья, другое — мы. Нас не перекуёшь. И любо нам со своими казаками. На миру, как молвят, и гибель красна!

Через час войсковой старшина Шаганов был уже в комендатуре. Вечером наведался к себе на квартиру, рассказал Марьяне, возмущаясь и негодуя, о решении родных. Однако жена их отказ восприняла с пониманием, пыталась защищать.

Гостиница «Гольденер Фиш», где размещался штаб походного атамана, в эту ночь сияла огнями. У Доманова были гости. Павел видел, как адъютант атамана, подъесаул Бутлеров, прогуливался с майором Дэвисом, посасывающим трубку, оживлённо болтая по-английски. В манере держаться, в походке усатого красавца-майора в берете с помпоном прежде сквозили дружественность и расположение. Теперь же проступали напряжённость и неведомая скованность.

Батько Шкуро со своей свитой нагрянул внезапно. По-прежнему щеголял он в дорогой чёрной черкеске. Только поменял немецкие награды на орден Бани, полученный от англичан ещё в Гражданскую войну. Павел в эти минуты, сопровождаемый тремя терцами, патрулировал центр Лиенца. На площади «Ам Маркт» ему почему-то запомнились два священника-францисканца с тонзурами (выстриженными плешками), в кофейных рясах, перетянутых шнурами, которые, стоя под фонарём, обнимались как влюблённые. Столь открытое выражение чувств покоробило Павла, навело на мысль, что никогда его отец не сблизился бы с этим европейским миром...