Да, конечно, в преклонном возрасте Аркадий Александрович Столыпин стал углубляться в философствования, особенно по вопросам национальным, поскольку его земли находились в северо-западной части России и соприкасались с землями и интересами соседей — поляков, литовцев, латышей. В досье сохранились высказывания старого генерала, в которых он убеждал невидимых оппонентов, что все русские намного выше обитающих рядом с ними народов, потому что русские древнее и намного способнее управлять любыми живущими массами, чем их соседи.

И эти рассуждения государь прочитал через строчку: пусть рассуждают, сколько хотят, если свой народ ставят выше других. Патриотизм ведь запретить нельзя.

Но вот интересный вывод, на который стоит обратить внимание. Вначале Пётр Аркадьевич находился во власти суждений отца, а потом попал под влияние брата.

Какие же выводы делал Дмитрий Столыпин? В нищете русского крестьянства повинны самодержавие и дворяне, владеющие природными богатствами, землёй, лесами, ископаемыми, не позволяющие собственному народу получить нормальное образование, культурное и медицинское обслуживание, приписавшие его к рабскому сословию.

“Ну, а то, что делает Столыпин сейчас, мне это понятно”, — подумал государь, переворачивая страницу за страницей. Надо сказать, что философские воззрения он не любил, всё больше предпочитал литературу конкретную, мемуарную, историческую.

В досье оказалось сообщение тайного агента полиции, который передавал разговор, состоявшийся в узком кругу. Государь вспомнил, что на эту тему он уже беседовал со Спиридовичем, и тот даже передавал ему некоторые нюансы приватной беседы в присутствии и с участием Петра Аркадьевича, причём Столыпин говорил свободно и свои мысли не скрывал.

Мелкими дозами, как медленно отравляющим ядом, вливали в государя информацию: дескать, позволил себе Пётр Аркадьевич высказать такую-то мысль или такую-то. Ничего, конечно, в том страшного не было — Столыпин не раз возражал венценосцу и нередко оспаривал любое чужое мнение, но то, что передавалось, было похоже на оппозиционность.

И Николай II об этом никогда не забывал.

Особенно запомнилась ему история в Английском клубе, где в узком кругу играли в карты Столыпин, Бобринский, Гучков и чиновник, пользовавшийся полным доверием премьера. Столыпин говорил, что не чувствует себя уверенно и прочно.

— Я как лакей. В любой момент государь может прогнать меня.

Хотя он и не восторгался российским парламентом, но с этой точки зрения парламент был, по словам Петра Аркадьевича, справедливее — лакея выставить по одной лишь прихоти не смели...