Вдруг раздался лёгкий треск. Оркестранты вскочили с мест. Треск повторился. Я не сообразил, что это выстрелы. Гимназистка, стоявшая рядом со мной, крикнула:
— Смотрите! Он сел прямо на пол!
— Кто?
— Столыпин. Вон! Около барьера в оркестре!
Я посмотрел туда. В театре было необыкновенно тихо. Около барьера сидел на полу высокий человек с чёрной круглой бородой и лентой через плечо. Он шарил по барьеру руками, будто хотел схватиться за него и встать.
Вокруг Столыпина было пусто.
По проходу шёл от Столыпина к выходным дверям человек во фраке. Я не видел на таком расстоянии его лица. Я только заметил, что он шёл совсем спокойно, не торопясь.
Кто-то протяжно закричал. Раздался грохот. Из ложи бенуара спрыгнул офицер и схватил молодого человека за руку. Тотчас вокруг них сгрудилась толпа.
— Очистить галёрку! — сказал у меня за спиной жандармский офицер.
Нас быстро прогнали в коридор. Двери в зрительный зал закрыли.
Мы стояли, ничего не понимая. Из зрительного зала долетал глухой шум. Потом он стих, и оркестр заиграл “Боже, царя храни”.
— Он убил Столыпина,— сказал мне шёпотом Фицковский.
— Не разговаривать! Выходи немедленно из театра! — крикнул жандармский офицер.
Теми же тёмными лестницами мы вышли на площадь, ярко освещённую фонарями.
Площадь была пуста. Цепи конных городовых оттеснили толпы, стоявшие возле театра, в боковые улицы и продолжали теснить всё дальше. Лошади, пятясь, нервно перебирали ногами. По всей площади слышался дробный звон подков.
Пропел рожок. К театру размашистой рысью подкатила карета “скорой помощи”. Из неё выскочили санитары с носилками и бегом бросились в театр.
Мы уходили с площади медленно. Мы хотели увидеть, что будет дальше. Городовые торопили нас, но у них был такой растерянный вид, что мы их не слушались.
Мы видели, как Столыпина вынесли на носилках. Их задвинули в карету, и она помчалась по Владимирской улице. По сторонам кареты скакали конные жандармы”.