Выйдя из клиники, Коковцов отправился к генералу Трепову, которого нашёл в подавленном состоянии.

— Беда не приходит в одиночку, — сказал Трепов. — За этими выстрелами последовало эхо.

— Что случилось? — вздрогнул Коковцов. — Какие ещё неприятности? Самая большая уже произошла.

— Вот, Владимир Николаевич, ознакомьтесь, — и генерал показал министру донесения киевского полицмейстера и начальника охранного отделения о волнениях в городе. — Дело в том, что стрелявший Богров — еврей, и Кулябко сообщает, что пахнет погромами. Это ужасно! Если вспыхнут погромы, мы не сможем их предотвратить!

— Почему же?

— В городе мало войск, Владимир Николаевич, ибо все войска ушли на манёвры, и Кулябко докладывает, что полиции и жандармов совершенно недостаточно, чтобы удержать погромщиков — людей не хватает даже для несения нарядов! Это просто возмутительно!

— Надо принимать меры.

— Я не знаю, что мне делать, — признался Трепов. Было видно, что он совсем растерян и боится принимать решения.

— Приму их я, — сказал Коковцов, позвонил помощнику командующего войсками округа генералу барону Зальцу и предложил немедленно вызвать в город кавалерию, ушедшую на манёвры, чтобы к утру она была в Киеве.

— Это невозможно, — ответил Зальц. — Я не имею права вызывать кавалерию с манёвров, на которых будет присутствовать государь. Всё уже спланировано, и вносить изменения в этот план невозможно.

— Хорошо, барон, я это сделаю за вас, как член правительства. Только скажите мне, сколько понадобится сил, чтобы избежать погромов?

Зальц сказал:

— Полка три, на мой взгляд, хватит.

И Коковцов принял решение:

— Как заступивший в должность главы правительства, я прошу вас сделать такое распоряжение под мою ответственность. Телеграмму отправьте сейчас же.

А город не спал, бурлил. Особенно Подол — знаменитый район, выходящий на Днепр, застроенный домами и мазанками евреев.

Среди евреев было невообразимое волнение. Всю ночь они укладывали свои пожитки, вынося их из домов, покидая квартиры, и в темноте ночи шли на железнодорожный вокзал, чтобы с утренними поездами покинуть родной город. Не все могли втиснуться в вагоны, и огромная масса, как разворошённый неожиданным вторжением улей, гудела на привокзальной площади. Толпы людей расположились здесь, разбив свои бивуаки.

А утром на запруженных евреями улицах появились казаки. Цокот подков рассыпался по мостовым, как выброшенные разом гвозди. Паника начала утихать.

В девять часов утра второго сентября Коковцов приехал в клинику Маковского. Столыпина он застал в бодром состоянии, хотя было заметно, что страдания его усилились.