— О чём ты? Не уразумела. — Роксана вопросительно уставилась на изменившегося в лице, сразу, в один миг ставшего каким-то сердитым и колючим Всеволода.

— О батюшке вашем говорю. Да, впрочем, что с тобой тут. — Князь устало отмахнулся. — Значит, Глеб Переяславль занял. А Олег — Ростов. А Давид — Новгород. Что ж, не поскупился Святослав, щедрой дланью сыновьям волости раздарил.

Он постучал костяшками пальцев по столу.

И снова он засмотрелся на Роксану, очарованный её прелестью, снова вспоминал тех дев, и на миг показалось ему, что вся прежняя его жизнь была пуста и не нужна, что суть самого существования человеческого на Земле — достичь этой красоты, добиться её, прикоснуться к ней. Ибо только в ней — спасение от невзгод, от тягот, только она способна подвигнуть на великие свершения!

Был миг, который мог разом перевернуть, переменить в корне всё будущее князя Хольти, но прошёл он, пролетел, как искра огня, как обжигающее перо неуловимой сказочной жар-птицы, столь быстро, стремительно, что не успел, не смог ухватить он его.

Роксана, прервав молчание, заметила:

— Тихо здесь у тя. Непривычно. У князя Святослава во всякую пору на дворе красном шум стоял, веселье. А сейчас... Словно и не тот терем, не те палаты. Ну, пойду, бронь сниму.

Она соскочила с кресла и, позвякивая доспехами, поспешила в бабинец.

Всеволод молча посмотрел ей вслед и отвернулся. Внезапно возникла в голове у него шальная мыслишка; сощурившись, он с опаской огляделся по сторонам, словно кто мог эту мысль подслушать.

«А если её задержать, запереть в покое, взять под стражу? Послать к Глебу и велеть ему убираться из Переяславля?! И гонца в степь — в стаи хана Осеня, отца Анны. И к Арсланапе, на Донец. Помогут, не откажут! Постращают Глеба. И снарядить тайного посла в Переяславль, к боярам Орогасту и Станиславу, сыну Туки. Эти — за меня. Взбаламутят посадский люд. Испугается тогда Глеб. И правильно: пусть уползает в свой Новый город! Но тогда... Что же, война, рать? Святослав не простит!»

«Да брось ты, княже! — словно заговорил, зашептал где-то внутри его противный голос, тот самый, что просыпался, проклёвывался всегда в такие во т редкие решительные мгновения. — Не простит?! Ещё как простит! В чём, в ком у Святослава опора? Черниговцы?! Так они все почти здесь, у тебя под рукой! Вели наиболее крикливых под стражу заключить. А таких, как Воеслав, в поруб кинь! Кияне? Им котора не нужна, натерпелись. Да и в Киеве многие бояре не захотят против тебя, любимого сына Ярослава, идти. Греки? Они далеко. Смелей, князь, не бойся никого и ничего! Своё отдавать — не к лицу! Пусть все знают, что шутки с тобой шутить чревато».