— Кто еси?! — Рында[283] в красном кафтане, с бердышом в деснице преградил ему дорогу.

Приехавший сорвал с головы шелом и волчью прилбицу. Две тугие русые косы упали на плечи, глаза засветились лукавой сероватой голубизной.

— Господи, Роксана! Княгиня! — Рында, раскрыв от изумления рот, застыл в дверях.

— Пусти, дяденька! Покажусь стрыю, — весело тряхнула головой Роксана.

Слегка подтолкнув растерянного стража, она едва не бегом через сени на подклете[284] вознеслась на верхнее жило.

В горнице топились печи, трещали охваченные огнём дубовые кряжи. Роксана, не раздеваясь, нырнула в мягкое глубокое кресло, обшитое серским[285] шёлком. Всеволод, в долгом, до пят, кафтане синего бархата, в мягких арабских туфлях с загнутыми кверху носками, неторопливо прохаживался по горнице. Говорил, бросая на молодую княгиню короткие настороженные взгляды:

— В этакий холод. В лесу вон деревья трещат, а ты... одна, без гридней... без охраны... Обморозилась, поди... И что мне с тобой делать? Как только Глеб позволил!

— Буду я его слушать! — Роксана фыркнула и расхохоталась. — Захотела, отъехала! По подружкам, по родному граду, по отцу соскучилась!

— Ты кольчугу сними. Чай, не во вражеский стан попала, — съязвил Всеволод. — Тоже мне, поленица-молодица! А если бы половцы наскочили? Ищи потом тебя, в степи! Ветер, стужа!

Князь зябко поёжился.

— В этакую непогодь-то?! Да ни единого путника от самого Переяславля не повстречала! Замёрзла, оно тако. Но то не беда. Отогреюсь в хоромах.

Руками в чёрных кожаных перщатых рукавицах она стала тереть нос и щёки. Оглядела себя в медное зеркало, успокоившись, промолвила так же весело и задорно:

— Ничего. Нос, уши целы, не отморозила.

Челядинка поставила перед ней чашу с горячим сбитнем. Роксана медленно, маленькими глотками стала пить.

Всеволод смотрел на неё, замечал вздымающуюся под панцирными пластинами грудь, невольно любовался писаной красавицей, и всплывали, в который уже раз, в памяти его те девы из прошлого, такие же прекрасные, живые, задорные, кружащиеся в быстром хороводе.

Роксана выпила сбитень и тогда только стянула рукавицы. Дыханием согрела озябшие тонкие долгие персты. Белые длани её легли на подлокотники.

— Глеб в Переяславле? — глухо спросил Всеволод.

— Да. Батюшка велел ему оставить Новгород. Будем охранять тя, княже, от поганых. Как-никак, а Переяславль — сторож на краю Дикого Поля.

— Сторож?! Ничего себе сторож! — процедил сквозь зубы Всеволод. — Да Переяславль мало в чём Киеву или Чернигову уступит! Сама это знаешь! Вижу, широко распростёр орёл крылья.