Теперь ему надлежало, не мешкая, разослать гонцов.

Но сделать это Всеволод не успел. Вихрем ворвался к нему в горницу Владимир, только что воротившийся с лова. За плечами его развевалось корзно, длани сжимали меховые рукавицы с узорной вышивкой, за поясом бряцал меч, весь он едва не дрожал от возмущения.

— Ты что сотворил?! — вскричал он, срывая с плеча серебряную фибулу. — Что, войны захотел новой?! Мало ратились доселе?! Время ли?!

— Глеб Переяславль у нас с тобой отнять хочет. Что же, терпеть? — прохрипел, сверля сына неодобрительным колючим взглядом, Всеволод.

— А она здесь при чём?! Гоже ли, отче?! Жёнка она, родного отца проведать прискакала, а ты! — Владимир в отчаянии схватился за голову.

— А я её — в аманатки! — Всеволод зло усмехнулся. — И будет она здесь сидеть до тех пор, пока Глеб из Переяславля не уберётся! — Всеволод говорил твёрдо, жёстко, уверенно. — А войны Святослав не начнёт, побоится.

— Ничего он не убоится, отец! — возразил Владимир. — Он ряд Ярославов порушить не испугался! А теперь Осулука на Русь призовёт, с Болеславом Польским уговорится, а то и со Всеславом!

«Сказать или нет про лекаря Якоба? — думал Всеволод, слушая метающего громы и молнии сына, — Нет, нет! Ни в коем случае! Он ничего не должен знать! Но, может, он нрав?»

Князь снова начал сомневаться в верности своих действий.

Всё же он оборвал сына, сказал неожиданно резко, с раздражением:

Мы тоже не лыком шиты! Призовём против Глеба Осеня, Арсланапу! Переяславский люд поднимем. И в самом Киеве кому надо шепнём. Не такой дурак твой родитель, чтобы, не подумав, большое дело начинать!

Владимир едва ли не впервые видел отца таким вот — гневным, злобным.

— То подло, отче! — воскликнул он. — Освободи молодую княгиню, немедля! Али... али я...

Он не договорил. Ком внезапно подкатил к горлу, слёзы выступили на глазах. Круто повернувшись, молодой князь опрометью выскочил из горницы. Вознёсся по лестнице, вбежал в бабинец, оттолкнул стража с копьём, распахнул дубовую дверь.

Роксана вскрикнула от испуга и изумления, увидев его, растрёпанного, тяжело, с надрывом, дышавшего.

— Ты?! — В серых с голубинкой глазах блеснула слеза и покатилась по румяной щеке.

Владимир остановился в дверях, смахнул с чела пот.

— Ты можешь идти. Никто тебя не неволит более. Мой отец... Прости его. Он заблуждается.

Роксана решительно поднялась с лавки и встала напротив него.

— Как молвил? Заблуждается?! Да он... Он оскорбил меня! Унизил! Запер здесь! Дак вот! Передай ему: никуда я отсюда не выйду! До тех пор, покуда не придёт он сам, не покается, извиненья не испросит!