В теремах княгини с малыми чадами ждали известий от своих мужей, сыновей, племянников. Занимались вышиванием воздухов для собора Софии, но работа не шла, они сидели насторожённые, ловили каждый звук за окнами, прислушивались — не раздастся ли стук копыт по пыльному Боричеву увозу, не бирич ли проскачет по Горе с важной вестью? Но нет, напряжённое, до звона в ушах, тяжёлое безмолвие окружало их, волей-неволей они крепче прижимались друг к дружке, старались отвлечься, играли с детьми, вели негромкие разговоры.

Шуршали парча и аксамит. Становилось холодно, княгини кутались в кожуха и бродили по дорожкам осеннего сада, собирая в букеты жёлтые и красные опадающие листья.

Вокруг каждой княгини — сенные боярыни, дворня, челядинки, мамки с чадами, целый сонм разноязыких прислужников и прислужниц — и все неслышно скользят по доскам и каменным плитам пола, стараются говорить шёпотом, кланяются ниже обычного. Тягостным, рвущим душу было это полное тревоги ожидание.

Старшие княгини, Гертруда и Анна, держались вместе, вдвоём, они вспоминали давнее своё сидение в этих хоромах в плену у князя Всеслава, шептались между собой в углах горницы, натянуто, через силу смеялись.

— Помнишь, Анна, в возке, в соломе прятались? А как сидели в светлице, ждали? Вот и сейчас сидим. Рядом, вместе, — говорила Гертруда.

Она встала, прошлась по горнице, подошла к слюдяному окну.

— Зябко во дворе, — пожаловалась жена Ярополка, белокурая красавица Кунигунда-Ирина. — Скоро будет совсем холодно. Снег. Ветер. Русская зима.

— Скоро. Но мы уже будем знать тогда... всё знать — о мужьях, о детях, — раздумчиво промолвила Гертруда.

Она закашлялась, горестно вздохнула. Подошла к серебряному зеркалу, уныло всмотрелась, покачала головой в цветастом убрусе.

— Да, стара стала. И пора. Внуки пошли. Дочь, Евдокия, уже на выданьи. Была кобылка — изъездилась.

— Да где же ты стара?! — умело изобразила на холёном лице удивление Ирина. — Красивей и моложе всех нас выглядишь.

Гертруда довольно заулыбалась. Ей нравилась лесть и нравилась белокурая двадцатилетняя сноха, во всём покорная, тихая, неприметная. И Ярополка, кажется, она любит.

— Нет, Иринушка! — Гертруда снова вздохнула. — Лет прожитых не вернуть. А было — и на коне скакала. На ловы, на рать даже как-то ходила. И сколько доблестных мужей жизни за меня положить были готовы! Улыбку ловили, как счастье. Не то что теперь — выросли племяннички, злодеи!

Она внезапно разгневалась, младшие княгини наперебой принялись её успокаивать. Об Олеге и Борисе они старались в своих разговорах не упоминать — это была по немому соглашению запретная, неприятная для всех тема.